Остановись, затмение!

– Я видел этого старика буквально вчера! – молодой человек тыкал пальцем в пожелтевшую чёрно-белую фотографию, уже понимая, что никто не поверит. Но он вспомнил: старик подошёл к собору, подумал, зашёл внутрь, взглянул на нового пастора с любопытством…Он не был похож на местных, да местные редко заходят в лютеранский собор, и пастор его запомнил.

– Этой фотографии больше ста лет, – услышал он в ответ. – И заметь, человек на фотографии уже тогда был стариком.

– Но я видел, видел… Это необычный старик. Очень, очень необычный старик.

 

Синие улочки Цфата всё время норовили то взметнуться в гору, то упасть вниз, словно отчаянные искания каббалиста, блуждающего по лабиринтам старинной книги. Город почти не менялся на протяжении веков, и это нравилось шагающему знакомой дорогой старцу. Он подслеповато щурился и проводил руками по шершавым каменным стенам. Этот тихий город не стал родным, но постоянно напоминал ему тот, растворившийся в далёком прошлом шумный родной город, где были такие же мостовые, и торговые лавки за каждым углом, и детишки, похожие на этих, бежали за человеком с подзорной трубой...

С подзорной трубой.

Подзорная труба превратила его жизнь в вечные сомнения. Она подарила миру иллюзорный объём. Не он первый, кто посмотрел в неё, не он последний, но с тех пор именно его жизнь оказалась запертой между двух линз. Он видел прошлое, настоящее и в дальней проекции – будущее. Он научился быть чертовски наблюдательным в мелочах, и даже слова молодого священника, обращённые к кому-то, «я видел, видел» – не ускользнули от внимания, словно тот забавный юноша произнес их, находясь сейчас рядом.

Конечно, не узнал и не мог узнать. Которое столетие его никто не узнавал. И даже имя Галилей в этих местах звучало как обычное, пусть древнее, имя.

Сегодня лунное затмение, и хоть глаза почти не видят, но ведь событие же. Он постоит под небесной тенью.

 

«А с какого времени он здесь живёт?» – допытывался пастор у старожилов. «Этот дед? Всегда здесь жил» – «Но на этой фотографии тоже он?» – «Похож, похож…» – «Но этой фотографии больше ста лет!» – «Здесь и не такое бывает. Город мистиков, сынок».

Город мистиков, но кто же из них… которая из легенд Цфата. Пастор искал в интернете портреты великих каббалистов прошлого. Старика с бородой легко перепутать с любым другим стариком с бородой. Но этот вовсе не похож на каббалиста.

Знакомое лицо, где он его мог видеть... Возможно, когда изучал дела реабилитированных католической церковью. Пастор продолжил поиски и нашёл. «Не может быть», – сказал он себе и тотчас же направился к дому незнакомого старика, на вопросы о котором старожилы только пожимали плечами.

Он обнаружил того недалеко от дома, прогуливающимся с палочкой в ожидании восхода луны.

Пастор осторожно подошёл, пытаясь в сумерках убедить себя, что всё придумал. Потом, чувствуя себя полным дураком, решился и заговорил по-итальянски:

– Простите, я сошёл с ума, но я думаю, что вы – Галилео Галилей.

Старик посмотрел на него и засмеялся. Молодой человек понял, что не ошибся.

– Но все знают, что Галилео Галилей похоронен во Флоренции несколько столетий назад.

– Галилей похоронен, а я – нет.

 

«Ну куда же ты поедешь в таком возрасте! Заставят отрекаться – сделай, что скажут, бог с ними, вернёшься домой и всё…» – «Да я отрекусь и от Бога, и от дьявола, лишь бы не мешали работать!», – крикнул Галилей в другую комнату и вернулся к своему столу.

– А вот второе точно зря, – раздался голос в углу. Там никого не было, но и глаза уже плохо различали…

– А первое? – спросил Галилей через несколько секунд.

– Первое у тебя на пути.

– Неправда, – угрюмо возразил Галилей, догадываясь, с кем говорит, и всё-таки пытаясь разглядеть тень в углу, но даже тени не было. – Я никогда не шёл против Бога. Ни одним словом я не опроверг его существования. Я занимаюсь только наукой и спорю с Аристотелем – не с Библией.

– Это нам подходит, – спокойно ответствовал голос. – Ты должен жить вечно.

– Я стар и я слепну, – ответил Галилей, – мне не нужна вечная жизнь. И я не собираюсь продавать душу или как там положено.

– Мне не нужна твоя душа. Мне нужна твоя жизнь и твои исследования. Они нужны также и тебе. Слепота остановится, ты сможешь видеть и дальше, не лучше, но и не хуже, как сейчас. Твой разум останется ясным.

– А зачем тебе я?

– Я не повлеку твою душу в геенну огненную, и что там ещё вы, люди, напридумывали. Кто-то спорит с Аристотелем, а я, как ты понимаешь, спорю не с ним. Чем больше ты работаешь, тем меньше веры остаётся в мире. Ты же всё равно продолжишь работу.

– Это правда, вопросы веры меня не касаются. Они скорее волнуют моих оппонентов.

– Оппоненты не причинят тебе вреда. Вскоре после отречения ты переселишься в другое место, навсегда оставишь учеников и Италию, но не оставишь своих поисков. Тебя перестанут узнавать на улице, ты будешь жить сколь угодно долго, но сможешь остановить своё существование, когда пожелаешь. Это не договор, а условие, которое я придумал и рассказываю тебе. О нашем разговоре ходят легенды, говорят, будто я показал сомневающемуся весь мир и захотел заполучить душу, которую в последнее мгновение спасли ангелы – всё это мифы. Сочинения не обо мне и не о тебе.

Я спрячу тебя в городе мистиков, где тебя никто не отыщет, потому что люди там заняты поисками божественной истины и не обращают внимания на незнакомцев.

– И я ничего не должен?

– Ты ничего не должен.

– Без учеников и моих трудов я всё равно не смогу работать.

– Тебе предстоят долгие годы поисков, они удивят тебя. Твои ученики и последователи останутся здесь и пойдут дальше. Согласись, я предлагаю тебе нечто лучшее, нежели умереть в окружении друзей и врагов, в стране, где тебе, учёному, связали руки.

– Мне связывают руки в родной стране, но лишь только здесь, в центре мировой учёности, и возможны поиски!

– Ошибаешься.

 

С этого разговора, или договора, называйте как хотите, прошло три сотни лет. Сотни лет я доказываю, что Земля – плоская. Иначе для чего я остался? Ведь гелиоцентрическую систему Коперника я утвердил в той жизни. Я сделал всё, чтобы умереть спокойно, но зачем-то живу. Вскоре все умнейшие мужи планеты согласились с моими трудами. Но после появились другие. Те, кому не пристало бороться с инквизицией, те, у кого есть подлинная свобода мысли.

– Каббалисты? – догадался пастор.

– Чушь! Каббалисты – забавные люди, я привык жить с ними бок о бок, и возможно, время возблагодарит их когда-нибудь за старания, но… Они далеки от науки. Они ищут гармонию, а не истину.

– А вы?

Я просто живу – во имя кого – не имею понятия. Кто мой настоящий враг – тот, кто подарил мне эту никчемную бесконечную жизнь или тот, кто забрал мои лучшие годы, но прославил моё имя в науке?

Если бы мне предложили вечную жизнь чуть раньше, когда я был молодым! Но в этом и фокус – высшим силам неугоден тот я.

– Боже мой, – пастор не верил своим ушам, – вы сказали, Земля – плоская? Вы, кто показал нам настоящий космос, вы, благодаря кому наука совершила рывок триста лет назад!

– Не только Земля, но и вся Вселенная.

– «А всё-таки она вертится»?!

– Она вертится, и планеты обращаются вокруг Солнца, но это ничего не меняет, поверьте. Вертеться может и плоскость. Вы слышали гипотезы французского учёного Пуанкаре? Мы переписывались с ним при его жизни, он не знал моего подлинного имени. Он был прекрасным математиком и другом. Четыре измерения шара. Мы живём на поверхности сферы, а наша сфера – и с той и с другой стороны чья-то поверхность. Понимаете?

– Нет, – честно ответил пастор. – А как же нутро Земли, камень, магма, ядро?

– А кто его видел, ядро? – передразнил собеседник. – Камень, магма – всего лишь свойства нашей поверхности.

– Не понимаю! – воскликнул молодой человек. – Это всё равно что сказать о Земле, которая стоит на трёх китах и черепахе!

– Древние не так уж заблуждались, – усмехнулся Галилей и, увидев округлившиеся глаза молодого человека, поспешил объяснить: – Ну что вы подумали, право, уже и в моё время никто не воспринимал черепах буквально. Земля покоится на метафизических слонах и черепахе.

– Покоится?!

– Да, ибо эти силы неразрывно связаны с Землей. Слон или кит – не что иное, как олицетворение силы. Черепаха – скорость.

– Хреновая скорость, – не удержался пастор.

– Сквернословите, пастор! – хитро подмигнул старик и как будто помолодел. – Как хотите, но скорость. Кстати, плавучие черепахи развивают неплохую скорость в водной среде. Но это уже биология. Мы же говорим о физической силе, сложенной со скоростью. Вы сами можете увидеть, что никакого расхождения с современной наукой нет.

Они помолчали, задрав головы кверху. Тень аккуратно наползла на луну. И так же аккуратно отошла в сторону.

Пастор, не в силах обдумать услышанное, спросил о другом:

– А как вы сюда попали? Ну, каким образом оказались именно здесь?

– Я просто был здесь, очутился, если хотите, точно жил тут и раньше.

– А этот… – голос пастора вдруг охрип, – он не являлся больше?

Галилей покачал головой.

– Являлся ли он вообще – вот вопрос, который я задавал себе многие годы. Быть может, я увлёкшийся каббалист, сумасшедший, возомнивший себя Галилео Галилеем?

Теперь замотал головой пастор.

– Это исключено, профессор, я сам узнал вас, вы есть на фотографиях столетней давности.

– Ээ, в этом месте всякое творится, и чтобы появляться на старинных фотографиях, не обязательно родиться в Пизе триста с лишним лет назад.

Они снова помолчали.

– Мне скоро пора на покой, – наконец продолжил Галилей. – Я слишком долго жил инкогнито, важнейшие открытия свершались без меня. Мне вполне хватило места в истории науки. Всё, что я сделал тогда в Падуе и Флоренции, останется со мной. А поиски истины… Они могут быть бесконечны. Мне в тягость эта жизнь, меня утомляют мои слабые глаза, хотя сейчас делают удобные линзы, и в тягость немощное тело.

Однако не огорчайтесь вы так. Ведь в коперниковской модели мира действительно не было места Богу, сплошная механика и законы тяготения. Я это понимаю только сейчас, когда вижу перед собой бесконечные неизведанные пространства, свёрнутые в причудливые формы. Это вам не шары вокруг шаров. Кстати, моё имя на местном языке означает нечто шарообразное. Так вот он пошутил.

– Кто? – прошептал пастор.

– Кто-то из них, – задумчиво ответил старик.

 

Пастор смотрел, как призрак великого учёного удаляется по пустынной улочке, никем не узнанный одинокий старик. Ещё несколько шагов по ступеням – и он скроется навсегда. «Остановись мгновенье, ты прекрасно», – прошептал пастор и перекрестился.

 

© М.Каганова, Грелка-2007