(с) Владимир Березин, Маргарита Каганова

Гляциолог

 

– А ведь это не к добру, – Тимур сощурился, силясь сквозь слепящую белизну разглядеть происходящее на море. Прямо перед ним огромная стальная ящерица вгрызалась в лёд. В лязге и скрежете рождался новый рельеф побережья. Результат вчерашней работы резака – сколотый треугольный айсберг медленно начинал своё плаванье у берега.

– Всё, что касается льда – не к добру, – кивнул отец. – Не стоило его трогать, чует моё сердце. Но не мы первые, не мы последние.

Сказал привычную фразу и понял, что это неправда. Их компания была первой, кто затеял нефтяные разработки в Антарктиде. А вот сахарный лёд уже сам по себе, он скорее принадлежит другим, хватким и сноровистым, тем, кто разольёт драгоценную пресную воду по цистернам – не пройдёт и трёх суток с момента, как айсберг потащат от этого берега в сторону Австралии.

Тимур нахмурился и что-то быстро подсчитывал в уме.

Отец грустно посмотрел на него.

– Брось. На наш век хватит, а дальше что-нибудь придумают.

– Про нефть тоже так говорили. И про воду так говорили, помнишь? И вот – придумали… Тебе не страшно?

От этого вопроса отец вздрогнул и задумался.

Ящерица мотала гигантской железной головой. Если смотреть на берег с её панорамной площадки, то можно было увидеть две озадаченные тёмные фигурки.

Тимур удивлённо взглянул на отца, тот явно что-то припоминал, и вид у него был неважный.

Наконец, он стал рассказывать. Да, ему иногда бывает страшно. Да, здесь случаются странные вещи. Он рассказал про видение, посетившее его вчера – толпу пингвинов, похожую на демонстрацию с транспарантами, как они двинулись на него, вынимая оружие…. Сын от души хохотал, отец горячился всё больше, не обращая на него внимания. Он так увлекся, что не заметил, как размахивает руками, изображая смыкающийся пингвиний круг, а у сына от смеха уже на глаза навернулись слёзы.

- Тимур, это не детская сказочка, я видел своими глазами! Если бы не вовремя появившийся вертолёт…

Тимур пожал плечами. Мало ли что случилось вчера с отцом. Перегрелся климат-контроль? Переутомление?

- Помнишь Бенедикта? – хмуро спросил отец.

Сын замер. Он мгновенно вспомнил. Именно здесь несколько лет назад погиб старый друг отца, которого Тимур с детства называл дядей Бенедиктом. Тот был добродушным человеком, обожал кошек, домашний уют и жену. Среди своих он слыл застенчивым и предельно честным, но, как иногда случается с подобными людьми, был ужасно воинственным. Когда он стал первым начальником буровой, над ним подшучивали и побаивались, но никто не мог предположить, чем закончится его поездка в Антарктиду.

Говорили, будто он сошёл с ума – вдруг забрался в хранилище образцов и объявил оттуда по селекторной связи войну всем неполноценным отбросам человечества. Это тоже списали на переутомление и модную тогда теорию озонового луча. Подробностей его гибели подрастающий Тимур не знал, но часто пытался представить и понять, как могло случиться такое с дядей Бенедиктом. Сейчас он не верил ни в какие озоновые лучи, но вот отец… С ним происходит нечто похожее.

Смеяться расхотелось. Стало неуютно посреди этих белых громадин и пронизывающего холода, сразу потянуло домой, не домой даже, куда угодно – уйти с этого места, заняться делами, только не думать о сверхъестественных штуках, привидениях – обо всём, чего боялся в детстве.

Некоторое время оба молчали. Наконец, отец сделал неопределённый жест рукой – мол, потом разберёмся. Пора было ехать к дальним станциям – проверять данные о состоянии ледяного купола.

Тимур влез в машину и привычно запрограммировал тинсу-собак на западное направление. Что-то не срабатывало. Вторая собака не слушалась, рыла снег, рвалась с троса, ясно было, что программа сбоит. Пришлось отцепить собаку и оставить до приезда механика.

Четыре оставшиеся бежали без помех. Обитые тинсулейт-мехом лапы плавно и быстро перебирали по снегу в заданном направлении.

Но скоро они замедлили ход.

Справа ледяными выступами громоздилось море, слева всё было ровно и серовато. Машина давно миновала ящерицу-грызуна, строй ярких домиков на берегу, вышку, упирающую в небо чёрные пальцы, впереди простиралась однообразная пустота.

– Видишь бугорок? – надевая красные очки, поинтересовался отец. – Там живёт Сумасшедший японец.

– На карте ничего нет, хотя… – глаза Тимура загорелись азартом. – Подъедем, а? Собаки всё равно нештатно работают?

– Говорят, Сумасшедший японец не любит чужих. А впрочем, давай на него поглядим.

Это действительно было жилищем. Наружу торчала покатая ледяная крыша, смахивающая на северные домики старинных людей, называемые иглу, Тимур видел такие в обучающей программе, когда ещё учился в колледже.

Много лет назад здесь жили немцы, он в детстве слышал, что тут часто находили их следы. Рядом с буровой, в вынутых кернах, ледяных цилиндрах, будто мушки в янтаре покоились значки, обломки досок с надписями, что сделаны странным шрифтом, и клочки древних газет. Отец говорил, что немцы искали чудесного и были одержимы фантастическими идеями.

Так он и сказал – «фантастическими идеями» – Тайны Ледяных Богов, все слова нужно писать с прописных букв, так получается гораздо внушительней. И немцы писали все свои слова с больших букв, Тимур это знал.

Сумасшедший японец жил как раз на месте немецкой станции.

В доме, похожем издали на сугроб, оказалась мощная шлюзовая дверь и внимательный глаз видеофона над входом. Интересно, сколько людей видел этот глаз за последние лет тридцать.

Отец приложил ладонь в рукавице к панели, и они услышали недовольный голос. Как бы хозяин ни относился к этому визиту, неожиданностью он явно не стал – видимо, упряжку засекли камеры наружного наблюдения. Дверь шлюза приоткрылась.

Пожилой японец глядел на них, на лице не отразилось ни удивления, ни беспокойства. Тимур глядел на него с любопытством, а вот отец задумчиво нахмурился – лицо «сумасшедшего японца» показалось ему знакомым. Он не мог вспомнить. Хозяин церемонно поклонился и замер в ожидании.

– Добрый день, – глава компании выступил вперёд, в конце концов, почему это сегодня только сын берёт инициативу на себя, как будто они поменялись ролями. – Мы инженеры-геологи, приехали неделю назад.

– Инженеры… А я – старый любитель льда, – спокойно отозвался хозяин и пригласил войти в дом.

Они спускались вниз по лестнице и понимали – дом не ограничивается сугробом, что торчит сверху. Дом был похож на айсберг: внизу вырыто довольно большое помещение, а может, много помещений. Старинная пластиковая отделка изнутри напоминала о великих дизайнерах прошлого.

– Чай, – скорее утвердительно, чем вопросительно, произнёс хозяин.

Они смутились, заметив, что оторвали его от обеда. На столе стояла плошка с супом, в котором, как медузы, плавали чёрные грибы. Пока он заваривал чай, они осмотрелись. Коробки с сушёными грибами, вермишелью, яркие пакетики, разноцветные брикеты, баночки стояли на полках в гостиной, служившей одновременно кухней, – видно было, что старик поддерживает устойчивую связь с цивилизацией. На столе стояли компьютеры, сканер и ещё масса приборов и приборчиков. Почти на всю стену развернулся экран видеопроектора.

Они пили резко и пряно пахнувший чай, кажется – натуральный.

– Я здесь живу, у меня тут библиотека, исследования, – вдруг сказал хозяин. – Я тоже, можно сказать, геолог. Только занимаюсь льдом. Было такое слово «гляциолог», сейчас почему-то никто не пользуется. Лёд стал неинтересен. Здесь хорошие условия, вот только связь неустойчива, приходилось приглашать специалиста с научной базы, это стоит дорого, и я перестал пользоваться паутинкой.

«Паутинкой» – чуть не засмеялся Тимур – в школьных учебниках было это глупое слово, так давным-давно звали сеть. Он только открыл рот, чтобы спросить, на чьё правительство тот работает, но, заметив строгий взгляд отца, прикусил язык.

– Я невероятно рад, что мы с вами встретились, – вежливо заговорил отец. – Может быть, со временем станем сотрудничать, у нас интересные разработки, и ваш опыт очень бы пригодился.

– Возможно, – уклончиво ответил хозяин. – А что за разработки? – вдруг насторожился он.

– Нефть, материковые породы, пресная вода… Вы что же, ничего не замечаете? Это буквально в часе езды отсюда.

– Я стараюсь не появляться снаружи, – поскучнел тот. – И никуда не езжу.

Он мрачнел на глазах.

– Разработки… Разработки?

Он стал беспокойно ходить по комнате, разговор не клеился. Отец с сыном смотрели на висящий на стене экран, как в окно. Экран транслировал происходящее над домиком. Погода явно портилась. Нечего было и думать о возвращении на механических собаках.

Отец связался с базой, чтобы за ними прислали вертолёт. Но база ответила, что вертолёт будет ждать утра и лётной погоды.

– Я прошу простить нас… – начал отец, но японец быстро закивал и взмахнул рукой, показывая, что они могут устраиваться. Законы гостеприимства старее любых других человеческих законов.

Затем он извинился и внезапно удалился к себе. Отец уже прилёг на широкий диван, когда Тимур из любопытства подсел к рабочему столу со сканером. На столе мигала огоньками интерактивная карта, иероглифами были помечены одному только хозяину известные пункты. На мониторе шевелились анимированные ярлыки: энциклопедия наций, история, наука, культура…

Какой-то текст остался на экране, и Тимур, оглянувшись, как воришка, пробежал его глазами и хмыкнул:

– Странное оружие было у древних. Здесь говорится, что во время одной битвы арабские воины накололи листки священной книги на копья и остановили сражение. Листки – это обрывки бумажных газет, как у немцев? Зачем?

Тимур обернулся за ответом и вздрогнул. Отец уставился на него, как будто проигрывая что-то в памяти.

– Слушай, слушай… – он рванулся к столу и прилип взглядом к тексту. – А ведь Бенедикт рассказывал мне… незадолго до смерти рассказывал как раз об этом! Однажды по пути на станцию путь ему преградили воинственные копья с наколотыми на них бумажками – он не понял, что означают буквы, но, как он говорил, его обуял ужас вместе с безумием, хотелось ринуться в бой и тут же захотелось бежать. Он и убежал тогда, коллеги смеялись, а он был уверен в том, что видел. И через две недели случилось то, о чём ты знаешь. Он окончательно сошёл с ума.

– Но ведь та битва прошла чуть ли не тысячи лет назад, – растерянно пробормотал Тимур.

Они не успели осмыслить сказанное, как из дальней комнаты послышался шум. Переглянувшись, оба осторожно двинулись на звук. Дверь в комнату хозяина была распахнута, и там тоже стояли стеллажи, а сам он гарцевал голый по пояс со старинным мечом и рубил, рубил воздух, задевая стеллажи, с которых сыпались рваные страницы книг, мусор и пластиковые щепки…

Враги! Они все враги! – зло выкрикнул он замершим на пороге гостям и бессильно осел на пол.

Они молчали. Тишина прерывалась только шумным дыханием и чуть слышным шелестом опадающего мусора. Вдруг японец поднял голову и взглянул на них ясным взглядом.

- Извините, мне придётся вам кое-что объяснить, – вставая и медленно приходя в себя, проговорил он совсем другим голосом. – Вы сказали: разработки. У меня здесь особые разработки, уже много лет. Пройдёмте в гостиную, я расскажу.

Я начинал эту работу в Пекине, когда был молодым химиком, вернее, то был другой человек, я забыл его имя…

При этих словах Тимур вспомнил, что странный хозяин так и не представился.

– Химиком в Пекине? – отец подался вперед, внимательно вглядываясь в лицо собеседника.

Японец рассказывал про свой переезд в Пекин, научную работу с молекулами воды, и когда его рассказ дошёл до упоминания нелепого случая, который привёл его на время в больницу, отец узнал его.

– Сондзабуро! – воскликнул он, схватив старого друга за руку.

Тот удивленно вскинул голову, услышав имя, забытое за много лет отшельничества.

– Так меня звали. Сондзабуро, – медленно подтвердил он, как будто проверяя имя на вкус. – Великое небо, сколько лет…

Они оба сильно постарели. Тимур изумленно переводил взгляд с одного на другого.

– Я не видел тебя с тех пор, как заходил проведать тогда в больнице, – тихо сказал отец. – У входа я столкнулся с Лю, она прошла, не заметив меня.

Лю… Сондзабуро вздрогнул и посмотрел в лицо друга, вспоминая тот день.

Цвета прежней жизни – белый, синий, зелёный. Он смотрел на плоскость стекла, на которой наморозило снежные узоры – в плоском мире жили диковинные цветы и странные пейзажи. Белый и синий, серебристый и чёрный ночью – это разнообразие не скоро сменится зелёным. Впрочем, нет – деревья вряд ли отсюда видны.

Не хватало ещё, чтобы Лю притащила какие-нибудь красные цветы. Здесь красный – нежелательный цвет. Хотя о чём он думает, при чём тут красный, придёт ли она… Как глупо. Вместо палитры красок получить эти больничные цвета. Как будто в наказание за трусость и малодушие. Да что там, так оно и есть – наказание. За то, что хотел сбежать.

Он лежал с перевязанной рукой и ноющими ребрами. Ещё утром побег казался изумительным решением, освобождением, искрящейся молнией, разделившей прошлую и будущую жизнь. Он собрал вещи и, не оставив записки, бросился в аэропорт. А почему – он и сам не знал. Лю была лучшей женщиной в мире, она любила его, они почти стали семьей. Солнце закатывалось для них каждую ночь, и пусть оно восходит где-то далеко в стране Сондзабуро, но в стране Лю он мечтал продлить эти ночи. Иногда они продлевали их при свете дня – когда не нужно было идти в лабораторию или ехать с докладом к коллегам.

Но и в стерильных белых стенах, и в монотонном шуме конференций, чувствуя, как сзади меняются диаграммы состояний и схемы быстрораспадающихся кластеров воды, он продолжал думать о Лю.

Ему нравился Китай и дом, в котором они жили. Можно было остаться в Пекинском университете и коллекционировать учёные степени, ведь признанные во всём мире химики на дороге не валяются… Потом возиться с детьми. Жизнь катилась весёлым разноцветным мячом по гладкой дороге. Как это часто случается со взрослыми мужчинами, весёлый радужный мяч семейной жизни стал пугать его. Прыг-скок, тебе кидают его, и ты обязан отбить подачу, чтобы она вновь и вновь бесконечно возвращалась к тебе. Сондзабуро не мог объяснить, что именно наводило страх, но в конце концов стал избегать Лю, стараясь не встречать недоумённых взглядов, а одним спокойным тихим вечером принял решение покинуть страну и Лю навсегда.

Может быть, я просто псих, с тоской думал он несколько часов спустя, лежа в больнице и боясь повернуться, чтобы не потревожить рёбра. Ничего не может быть тоскливее неудавшихся планов. Он думал о том, что сейчас должна прийти красивая женщина, которую он снова любит, и ему придётся отвечать на вопросы, а что ещё хуже – она не задаст вопросов, а удивлённо посмотрит, и ему всё равно придётся рассказать. Как он решил сбежать, потому что сдали нервы, как потерял управление машиной, авария небольшая, ничего страшного, но теперь вот оказался здесь, где только два цвета в окне – белый ледяной и небесный синий.

А если она принесёт красные цветы…

Нет, он точно не в себе. Почему она принесёт цветы? Отчего вдруг? Она никогда не делает ничего банального и ненужного.

Не хотелось никуда бежать, не хотелось ничего рассказывать. Лишь бы она пришла.

Лю пришла на следующее утро. Она принесла зелёного чаю, и сразу же начав заваривать (из стены пригласительно выехал целый поднос – только казённые чашечки больше напоминали кофейные), расплескала его от волнения, что для китаянки было уже необычно. Она, конечно, спросила, что случилось, и, несмотря на приготовления, он, как и боялся, стал бормотать в ответ бессвязное – про детский мяч, выкатившийся на дорогу. Она серьёзно кивала, её тонкие пальцы дрожали вместе с больничной чашечкой, из которой она всё время отпивала чай, забыв предложить ему.

Сондзабуро помнил, как любовался ею в то утро. Он поймал себя на мысли, что верно такими красивыми были знаменитые наложницы китайских императоров. Или жёны мудрых поэтов-чиновников, чьи стихи в маленьком сборничке он повсюду таскал с собой.

– Ты прав, – ответила Лю на его невнятные оправдания. – Ты тысячу лет прав. Только я не хотела, чтобы наше расставание произошло вот такой ценой, – она сделала неопределённое движение рукой в сторону перемигивающегося лампочками медицинского стимулятора.

«Постой», – хотел сказать он, но не успел. Лю встала:

– Выздоравливай! Я напишу тебе.

Перед тем, как уйти, полагается хлопнуть дверью, но двери в палате раздвигаются. Поэтому Лю, не вполне осознавая, что делает, поставила чашку в холодильник и хлопнула дверью холодильника.

Сондзабуро остался наедине с двухцветным окном – объяснения не произошло. Прощенья не последовало. Жизнь и вправду переломилась пополам, но то был именно разлом, а не сверкнувшая молния. И самое обидное – просто так. Будто чья-то сильная рука швырнула его на другой берег, не дав опомниться.

«Ты уезжаешь, – весенней реки безбрежно широк разлив…» – всплыли в памяти строчки. «…Только взгляну я на край небес – и оборвется жизнь!» .

Тем вечером он полез в холодильник и задел загипсованной рукой чашечку, оставленную на краю. Ту самую чашечку, которую Лю оставила недопитой на полке, а умный холодильник сразу же спрятал внутрь себя.

Чашка к его удивлению не разбилась об пол, а вчерашний чай застыл красивым зеленоватым слоем с краю – точь-в-точь, как кружочки и стрелки на оконном стекле.

Надо было пройти очередные больничные процедуры, и он улёгся под экран, ожидая, пока робот-стимулятор его заметит.

Аппарат обиженно пискнул, и Сондзабуро подумал, что неверно лёг – так бывало со старыми машинами, умевшими многое, но путавшимися, когда человек занимал чуть иную позицию.

Нет, всё было правильно – но тут же заминка прояснилась: аппарат изучал чашечку с оттаявшим чаем – как дальний родственник равнодушно изучает письма и безделушки умершего в одиночестве старика.

Сондзабуро, всматриваясь в бесконечный фрактальный мультфильм на экране, увидел, нет, скорее мгновенно ощутил целую вереницу событий. Ослеплённые солнечным светом чайные плантации. Дождь, изо всех сил бьющий по листьям. Жужжание насекомого. Тёплые женские руки, срывающие листы. Тихую ругань работниц, которым печёт голову даже сквозь плотную соломенную шляпу. Шорох ног. Шум других ног, несущих кинокамеру и микрофон. Спор о композиции и свете. Тихое недовольство девушки с корзиной в руке, рядом с которой старательно улыбается измученная солнцем актриса.

Странно, но память чая сохранила даже заход солнца и восход луны. Примерно на этом месте собственная чайная память закончилась, и, как будто провисев в небытии и безвременье, началась снова памятью воды – он ощутил губы Лю, приникающие к чашечке. Здесь было всё.

Здесь были обиды Лю и сожаление Лю, и к его изумлению, мысли Лю о совершенно другом человеке. Она пыталась не выдать себя и не кусать губы, когда слушала рассказ про аварию, но думала всё это время не о нём. Мимо него проносились её мысли – сказать или не сказать, хлопнуть дверью или заплакать, и поскорее уехать к тому, другому, за которого она волновалась по-настоящему. Он узнал слишком много, но откровение не кончалось, не давая опомниться, оно текло секундами вместе со стремительно тающей в чашечке водой.

В привычной ему плоскостной кристаллической картине кластеров, что прожили не наносекунды, а часы, – была вся его жизнь. И всё разочарование ею.

Он увидел, вернее, понял, как давно Лю не верит его словам и больше всего мечтает уехать из своего дома – мечтает о том же, что и он. Но было ещё что-то, что не давало покоя ни ей, ни этой ледяной памяти. Чьи-то едва зарождающиеся ощущения бились вместе с ней, кто-то примешивался к её волнению. Ребёнок. Его ребёнок.

Сондзабуро отшатнулся от монитора и тупо смотрел на вошедшего врача, который ухмылялся, глядя на чашечку, одиноко стоящую в аппарате, где должны были просвечиваться рука и рёбра пациента. Он не сразу понял, чего от него хотят. Ошарашенным взглядом проводил он удаляющуюся в мойку чашечку и снова забрался под аппарат.

Там, в трёх холодных больничных цветах, заканчивалась его прежняя разноцветная жизнь и начиналась работа. Отныне его интересовало только одно – бесцветная прозрачность замороженной воды. Воды, удерживающей чувства. «В испареньях росы слышу запах душистых трав… слышу запах душистых трав…»

Они снились ему снова и снова, эти вереницы чайных кустов, губы Лю, её внимательный и в то же время рассеянный взгляд, прежние ночи. Даже разноцветный шар, в виде которого раньше представлялась собственная жизнь, во сне представился шаром, иссечённым плоскостями, тонкими прозрачными пластинками, связывающими цветные дуги воедино. Как кластеры воды.

Все эти сны переживались им заново и записывались на воду. Они слой за слоем распластывались по дну стаканов, пробирок, чашечек Петри и прочих сосудов, с которыми он экспериментировал.

Лю сдержала обещание и через несколько месяцев написала письмо. В этом письме не было практически ничего из того, что он уже знал. Разве что сообщение о том другом, занявшем его место. Лю писала, что она влюбилась и уехала в Европу. Она рассказывала, как давно почувствовала отчуждение, как плакала ночами, боясь спросить его, потому что не знала, как и что спросить, и не могла решиться. Как ей хотелось перемен, и она искала ответы на свои вопросы в знаменитых философских трактатах предков, где не находила ответов. И, наконец, как её тяготили недомолвки и шутки, пока она не встретила человека, один взгляд которого соединил их души.

Ни слова не встретилось о ребёнке.

На время он почувствовал себя очень одиноким, таким же бездушным и плоским, как вода. Такими же прозрачными пластинками наслаивалась его прошлая жизнь, и не было разноцветного шара, что так напугал его недавно, и теперь не хватало того ощущения – бамм, бамм, вперёд по гладкой дороге…

Теперь по дороге текла вода, складывалась в плитки, пластинки, кристаллы, и надо было продолжать изучать этот бесцветный спрессованный мир, хотя бы для того, чтобы понять, откуда берутся полосатые цветные шары.

«И к волнам я добавил слёз пролившихся два потока, и послал их с водою к моему родимому саду…» Нет, поэты прошлого не утешали и не могли ничего вернуть.

И тогда он вернулся от прежнего зыбкого мира – мира надежд, смятых простыней, сердечной боли – в простоту и покой плоскости экранов и чистых листов, ждущих его формул. Там, в формулах жила только одна Лю – Лю, прошлое которой было как на ладони, а будущее неведомо. И эта Лю ничуть не уступала настоящей.

«А воды прозрачны – и месяц приблизился к людям…»4

– Вы не увиделись больше? – не выдержал Тимур.

Сондзабуро грустно покачал головой.

– Нет, мой мальчик, нет. Я полностью ушёл в науку. И она сгубила меня. С каждым годом, с каждым днём мне всё страшнее жить, зная, что ничто не уходит бесследно. Пока я не распутаю этот клубок…

– О чём ты говоришь, Сондзабуро?

– …Я помню их всех. Сначала я записывал изображения, а потом устал. Тот, кто читает книги, вовсе не должен делать заметки на полях.

Он потушил экран, показывающий черноту за окном, и, взяв что-то с полки, подключил сканер. Экран снова ожил – теперь в нём жестикулировал мужчина с красивым лицом. Только сейчас они обратили внимание, что контейнеров с образцами было множество – они тянулись по полкам слева направо и сверху вниз, от пола до потолка.

Геологи молча рассматривали отпечаток незнакомого мужчины, пытаясь угадать, где видели это лицо раньше.

– Одна из первых, – заявил хозяин, имея в виду какую-то штуку, лежащую сейчас в сканере, они никак не могли её разглядеть. – Когда я сканировал изображение, жажда власти, как талая вода, заполнила комнату. Хотелось завоевать весь мир.

Он больше ничего не сказал, и Тимур так и не понял, что за человек кривлялся на экране. Да и откуда им было знать – задолго до их рождения великий президент сошёл с мировой арены, и полмира подданных, почитавших его как божество, стали потихоньку забывать о нём.

Не помнил этого человека и японец. Но он знал, что небо помнит всё. Небо смотрело сверху, небо запоминало, слои воздуха текли по кругу – север – юго-запад – Атлантика, Чили, Аргентина, Антарктида… Неподвижный лёд отражал и впитывал образы неба.

Сондзабуро подошёл к стеллажам и аккуратно снял один контейнер – внутри оказался тонкий срез льда.

Было похоже, что кто-то нашинковал стандартные керны, вынутые из скважины, как колбасу. Привычным движением, точно так же, как раньше ставил в углубление курительные палочки, японец поставил ледяной кружок на подставку, но вдруг вынул обратно.

– Впрочем, нет… Это сейчас нельзя, – и он взял другую пластинку, которая медленно таяла у него в руках. Он смотрел на неё с любовью и обожанием и даже протянул вторую руку, пытаясь погладить ускользающую поверхность. В воздухе сгустилось что-то лёгкое, будто запах весеннего луга, и тут же пропало.

Когда вода потекла по пальцам, и от пластинки не осталось почти ничего, Сондзабуро повернулся к Тимуру:

– Можешь посмотреть другую.

Тот осторожно запустил руку в контейнер и выбрал верхнюю ледышку. Отец встал рядом, с любопытством ожидая, что будет. Удивление, перемешанное с обожанием, завладело обоими. Перед ними была красивая женщина – нет, её не было, она не присутствовала, но и отец и сын чувствовали, что она есть где-то рядом, детали ускользали, что-то милое было в ней, родное и одновременно божественное...

Вдруг всё пропало. Табличка растаяла.

Они в растерянности смотрели на гляциолога.

– Этой много в моих записях. Я узнал, кто она – известная актриса, ей поклонялись два поколения.

Он вздохнул, словно набирая воздуха, и заговорил снова.

– Дело не в ней. Лёд хранит память обо всех сильных эмоциях человечества – здесь у полюсов осаждается всё то, что растворилось, перемешалось и исчезло в небе над людьми. Это только кажется, что сильные эмоции могут пропасть без следа – они остаются, и чем сильнее человеческое чувство, тем лучше хранит его лёд. В моей гляциотеке тысячи пластинок, я читаю их, будто пью старинный чай – по капле, долго-долго.

В верхних слоях живут голоногие кумиры прошлого века, женщины, сделанные из лучших синтетических материалов и кривоногие диктаторы.

Нижние слои льда состоят из святых, принявших мученическую смерть – туда я стараюсь не заглядывать.

Как-то я случайно растопил один из самых древних образцов и не ощутил ничего, кроме ужаса. До сих пор не знаю, что это было. Лучше я покажу не этот ужас, а простой человеческий страх.

Он резко шагнул ко второму контейнеру и, порывшись, вынул пластинку откуда-то снизу. Молча он протянул пластинку Тимуру.

Не успел тот ничего сказать, как видение буквально выпрыгнуло на него из тающего льда – монстр со средневековым мечом в руках извивался и бесновался в тесной комнате. Тимур отпрянул, пластинка выскользнула из рук и разбилась. Кусочки льда таяли на полу. Сондзабуро сидел в кресле, обхватив руками голову.

– Простите меня, я больше не могу сейчас говорить, – глухо промолвил он.

– Мы пойдём… – неуверенно проговорил отец, глянув на просветлевшее небо. – Скоро навестим тебя. Если хочешь.

Сондзабуро как будто больше не обращал на них внимания.

Они вышли и перевели дух. На горизонте появилась оранжевая точка вертолёта технической поддержки, когда она приблизилась, оба быстро и молча забрались внутрь.

Отец ломал голову, как связать происходящее с пингвинами и Бенедиктом. Сын вспоминал, что видел старый-старый фильм с той актрисой, фильм нового по тем временам поколения, фор-икс-технология, и пьянящее детское чувство восторга, испытанное тогда, вернулось так неожиданно. Но как связаны обычные ледышки с фор-икс-технологиями? Или сумасшедший гляциолог показал им забавные фокусы, а они испугались, как дети, лишь от одного его загадочного вида…

Сейчас казалось, что он был просто наркоманом, одиноким печальным наркоманом, который где-то достал ароматических палочек, вызывающих видения – Тимур когда-то читал, что эти палочки были распространены повсеместно лет двести назад, и люди старались держать их во рту для усиления эффекта.

Но оставались ещё пингвины, Бенедикт, странное взбудораженное состояние людей на станции и собственные сомнения. Как назло, тинсу-собаки снова стали отказывать одна за другой. Время текло, настроение портилось. Они уже собирались снова нанести визит к Сондзабуро, когда к ним на измерительный пункт заглянул один из операторов ледового резака. Он рассказал, что Сумасшедшего японца нашли замёрзшим около его дома. Приятель оператора, вертолётчик, нашедший труп, подивился предсмертной записи на диктофоне. Оператор смеясь, как над анекдотом, передал, что ученый предрекал смерть всему человечеству.

– Глупости какие-то: «Великое небо помнит всё» и «За вами придут все, кого вы любили» – вот что записал старикан перед смертью. Так это ж хорошо, – недоумевал оператор. – Те, кого мы любили… Нет, вы что-нибудь понимаете?

«Кажется, понимаю» – подумал Тимур и представил, как раз за разом будет высвобождаться память льда… Как вылезут на свет, поползут под ногами, побегут, затанцуют неведомые образы, давным-давно не имеющие ничего общего с человечеством.

И невыносимо жаль стало похороненного во льдах Сондзабуро, единственного человека, кто хоть что-то понимал в этой зловещей природе.

Шли дни за днями, очередной осколок ледяного купола отправлялся в плавание к австралийскому берегу.

Тимур стоял на берегу и снова смотрел на гигантский айсберг, что сполз в океан, и облепленный вертолётами, как мухами, начал движение на север. Впрочем, здесь практически везде север.

– Ни грамма не пропадёт, – вдруг хлопнул его по плечу кто-то из инженеров в оранжевых касках. – Ни грамма! И тут же убежал куда-то, скрылся за спинами точно таких же людей в оранжевых комбинезонах.

Тимур думал о том, как этот айсберг начинает таять, наполняя мир всем тем, во что верили миллионы людей – сначала это будут кумиры в платьях с блёстками, потом святые, а потом…

Что будет потом – он постарался не думать.

Сондзабуро так испугался этого, перелистывая свою ледяную библиотеку, что ушёл из жизни. Он давно всё понял. А вот Тимур начал понимать только сейчас. В любом случае, любопытство убило страх перед будущим. Интересно посмотреть на этот мир, а там будь что будет.