Зачем уводить лошадей

«И осталось всего ничего, разве только холсты.
А на них неземные закаты, и лошади скачут…»
(с) А.Макаревич

Как бы ты ни начал историю, все равно найдутся недовольные. Поэтому мы пропустим начало и оставим героя там, где видели в последний раз. Ветер треплет его шевелюру, развевает широкие рукава рубашки, а цветастая тень рукава ползет, ползет над лесом, истончаясь в дымке времени…

- Поздравляю москвичей с открытием нового памятника! – громкий голос мэра вознесся над маленькой площадкой, где кучка собравшихся обступила завешанную тряпкой фигуру. – Скульптура подарена нашему городу цыганской диаспорой. Перед вами -известный конезаводчик и меценат Михо Радобур!

Двое помощников сдернули со статуи покрывало. Цыганский барон возвышался на своем постаменте, важно сложив руки, а его закрученные усы вдруг озорно сверкнули в лучах солнца. Собравшиеся потоптались вокруг, разглядывая памятник, но любопытство уже было удовлетворено. Мэр произнес еще несколько торжественных фраз о скульпторе, очередном юбилее и полезности меценатов в целом. Говорил он громко, тщательно скрывая неуверенность, поскольку уже успел забыть, по какому поводу памятник и чего от него хотела цыганская диаспора.

К вечеру и без того тихий переулок опустел. Припаркованные по краю иномарки расползлись в свои спальные районы, сняв наглые колеса с тротуаров. По мостовой пробежали и прошелестели мягкие подошвы, процокали каблучки и под занавес с вызывающим треском прокатилась тачка дворника.

Бронзовый Михо моргнул и поправил ус. Он хитро огляделся по сторонам, тяжело снял ногу с постамента и шагнул вниз. Время заморозилось.

Очень трудно пробудиться от столетних воспоминаний. Но если из-под тебя вынимают опору… Маршал Жуков очнулся в неудобной позе – он лежал на земле с торчащими прямыми ногами, лошади и след простыл. На кривых полусогнутых к нему вниз по улице уже ковылял так же недавно проснувшийся и весьма возмущенный князь Долгорукий.

- Эх, когда б с высоты увидать! – бормотал он, злясь на себя за долгий сон и удивленно разглядывая незнакомый город.

Бронзовые кони пропадали один за другим. Опустела крыша Большого театра. Опустела крыша главного здания ипподрома. Одинокие струйки фонтана били на Манежной площади в разные стороны, не находя массивных фигур с дерзко вздернутыми хвостами.

Услышав умелый посвист, три битцевские лошади снялись с места и затрусили на север Москвы. С громким хлюпом наполовину выдернулась из болота лошадь Мюнхгаузена. Последний так и не успел сообразить, что происходит – все это время он задумчиво тянул себя за волосы, и рядом с ним громоздились и рвались ввысь накопленные сокровища памяти. Георгий Победоносец обнаружил себя балансирующим в воздухе над неподвижным змеем.

Кутузов и Багратион, который раз на этом веку, в своем общем сновидении величественно шествовали по Парижу на своих красавцах-конях, занятые увлекательной беседой, а изящные силуэты юных парижанок маячили впереди, и от этого улицы казались украшенными, словно елки в сочельник.

Однако не все спали в этот весенний вечер. Юрий Никулин издалека услышал крадующиеся шаги и легкую дробь копыт. Он с любопытством смотрел в направлении шагов, пока в конце улицы не показался приземистый человек в шляпе, ведущий под уздцы разнокалиберных коней. Пожав плечами, Никулин забрался в автомобиль и зарулил в темный проулочек, под прикрытие родного цирка. От греха подальше.

Герои «Разгрома» Левинсон и Метелица тоже не спали. Посовещавшись, они отдали своих коней добровольно, в пику погруженному в грезы автору, маячившему за их спинами. Они отчаянно скучали.

Заскучал и Михо Радобур. Надежно спрятав похищенных лошадей, он забрался на свое место и задумался.

- Простовато выглядит мир из вечности, - поведал он бродячему псу, примостившемуся у подножия. В неподвижности памяти есть свои достоинства: ты можешь войти в любое сквозное окно… Если отдернуть завесу. А, какую там завесу – занавеску! Тонкую занавесочку памяти. Вот ведь скажи: к чему человеку целая жизнь, когда нет после нее ничего?

Пес беспокойно повертел головой из стороны в сторону и принюхался, не в силах обнаружить, что именно его беспокоит.

- Не услышать меня твоими ушами, не услышать. Надо ступить туда, где время остановилось… Верующие знают о жизни вечной. А невечная куда девается, когда душа уходит выше? Богатства, потомки, любовь, наслаждения? – Пес порывисто втянул носом влажный вечерний воздух и уткнулся в лапы. – Кладовые памяти… Чтобы они сохранились, нужны окна времени, – бронзовые пальцы Михо совершили круговое движение и соединяясь на чем-то невидимом, сморщили пространство, отодвигая в сторону теплый московский воздух и пропуская цветной туман с ароматами трав и далеким жужжанием пчел.

Молодой парень в хлопающей на ветру яркой рубашке пристально вглядывался в противоположный берег реки. Там просыпался город. Лодки погромыхивали веслами, со дворов доносились выкрики детей и лай собак. Из всего многообразия звуков парень старался вычленить ржание лошадей. Хотя и без того известно, что лошадей нынче в городе много.

Лекса подошел неслышно и встал рядом. Заговорил на родном языке.

- Ну что, завтра ночью?

Михо сомневался. Он оглядел табор. Угольки вчерашнего костра еле-еле дымились. У костра сидел мальчишка и мучил гитару. Жаль было потерять всё. Так они еще никогда не рисковали.

- Думаю я, Лекса, - тихо заговорил он. – Уводить гусарских коней слишком опасно. Целый полк…

Лекса передернул плечами.

- Не полк, часть лишь. Перепьются они, вот и все дела. Думаешь, ночью кто за лошадьми приглядывает? Не. Половина разбегается по подружкам, остальные пьют и в карты. Управимся!

- Догонят!

- Первый раз как будто?

С этим было не поспорить. Но Михо тоже успел все разнюхать в городе. И увидеть, что подступиться к отдыхающему полку, или даже его части, как утверждает брат, почти невозможно.

- Не уведешь их оттуда! Стойла в глубине, не подберемся.

- Так и знал, что ты это скажешь, - торжествующе сообщил Лекса. – Я этой ночью подобрался к стойлам. И скажу тебе, ничего мне это не стоило.

Братья посмотрели друг другу в глаза.

Пес, что-то почуяв, встал, отряхнулся и побрел прочь. К бронзовому Михо собирались гости. Пушкины явились все вместе, хотя к делу отношения не имели. Однако любопытство взяло верх над спокойствием вековых снов. Кроме тех, кого обокрали, к месту расследования подтянулись еще несколько знаменитостей. Михо с трудом оторвался от воспоминаний. Жужжание пчел все еще стояло в ушах, спина ощущала далекий ветер.

- Куда дел лошадей? – Багратион с трудом сохранял спокойствие.

- И зачем тебе столько чужих коней не ко времени? – раздался нервный голос. Самый большой из Пушкиных сложил на груди руки и укоризненно посмотрел на вырвавшегося вперед бойкого двойника.

- Отчего ж не ко времени, - с достоинством отвечал Михо. – А спрятал я их надежно, не ищите, пока не расскажу.

- Куда он смог упрятать дюжину коней? – гремел Долгорукий. Рвавшегося в бой князя уже удерживали собратья по несчастью.

- Прячу коней я в складке времени, - туманно пояснил цыган. – И вот зачем. Хочу устроить скачки. Настоящие скачки, каких не видал я при жизни. Знаменитый конезаводчик, а скачки устроить ни разу не захотел – что люди скажут?

- Еще бы тебе при жизни с ворованными конями бега устраивать!

- Ишь чего захотел!

- А ну верни!

- А теперь люди что скажут, не увидят же, - хмыкнул Кутузов. Остальные резко затихли. Как-то и в голову никому не пришло, что люди их не видят. Цыгане всегда жили с размахом, но к чему сейчас их размах, когда все окружающее тебя общество заковано в бронзу… Однако Михо был готов к такому вопросу.

- Да все равно! Если я и боялся чего в своей жизни, так только скуки!

- Да когда ты успел соскучиться, - снова не выдержал один из Пушкиных, - только поставили ведь!

- Я слишком долго стоял в мастерской.

Лекса носился по поляне, собирая огрызки тряпок, щепки и прочие следы пребывания табора. Какой смысл, угрюмо подумал Михо, все в городе знают, что здесь стояли цыгане. Табор уже ушел далеко. Вернее, должен был успеть уйти далеко. Лекса что-то тихо напевал - про костры, волю и острог.

- Тихо ты! – одернул его Михо. – Не накличь.

Он взглянул на редкие огни за рекой и подумал о том, что сейчас, наверное, Нари отправилась просить лесных отцов об удаче. А этот распелся.

- Тихо, - на всякий случай повторил он. – Дай подумать. Переправляться обратно будем вброд?

Лекса запел про переправу. Михо бросил на него свирепый взгляд. Впрочем, в темноте не было видно свирепого взгляда. Лекса всё равно почувствовал его и замолчал. Он лихо свернул веревку, перекинул через плечо, огляделся, проверяя, не забыл ли еще какую-то вещь и в два прыжка оказался рядом с братом. Михо молча указал направление, и они двинулись к переправе.

- Идут и идут! – бушевал Юрий Долгорукий, - вороги!

- Ну уж, - примирительно пробормотал Фадеев. – Какие вороги, зрители. Интересуется классик скачками.

Классика было два, вылитые близнецы, но тот, что с Гоголевского бульвара, казался моложе. Они сразу подошли к Пушкиным и принялись тихо спорить.

- Где, где бега будут? - вертелся вокруг любопытный Левинсон.

Маршал прислонился тем временем к стене и не спеша набивал трубку. Он уже размял ноги и с удовольствием ступал сапогами по булыжнику.

- Мы говорили о дорогах, - один из Гоголей отделился от группки писателей и двинулся к Михо. – Где ты отыщешь дорогу, что выдержала бы тяжелых бронзовых коней?

- Я уже нашел, - загадочно улыбнулся цыган. – Но путь предстоит долгий. Делайте ставки, господа!

Долгорукий взревел.

Михо неслышно двигался в темноте от одного длинного силуэта к другому, отвязывал, перекидывал веревки, еле заметными жестами успокаивал готовых заржать коней. Лекса с помощью хитро придуманной системы отвлечения денщиков кошкой, готовил отступление. В тот момент, когда караульный у ворот позорно оставил свой пост, раздался тихий свист, неразличимый в доносящейся из окон музыке и хохоте гусарских глоток, и десяток лошадей гуськом потянулись через темный двор. Еще через мгновение Лекса подхватил под уздцы последнего коня и, оставив позади чернеющий проем ворот, братья устремились к реке, еще не веря, что их дерзкий план удался.

- Эй, почему открыты ворота? – донеслось вслед.

Взлетная полоса приветственно горела огнями. Как и обещал Михо, найденная им дорога могла выдержать сколько угодно тонн скачущей бронзы.

- Долгорукий придет первым! – настаивал Гоголь.

- Я за Долгорукого! – поддержал Фадеев.

- Лучше моего коня нет! – горячился Кутузов.

- По рукам? – предлагали Пушкины Фадееву и Кутузову.

- Как вас считать, за одного или двух?

- Битца победит!

- Шиш вам, Манеж!

Кони, приведенные цыганом, уже стояли на старте. Некоторые били копытами. Поодаль паслась хилая лошадь Мюнхгаузена.

- Позвольте! – хозяин протиснулся к Михо. – Я знаменитый путешественник, барон Мюнхгаузен, и я не разрешаю…

- А, тоже барон! Тезка! – обезоруживающе улыбнулся цыган. – Внимание!

Он свистнул, и земля затряслась. Десятки медных копыт грохнули о бетонные плиты. Черные силуэты летели вдоль взлетных огней, разбрасывая тучи искр. Казалось, сама взлетная полоса двинулась навстречу. Лошадь Мюнхгаузена стояла все на том же месте, ее челюсти интенсивно двигались. Казалось, она сжевывала сам воздух и все, чем был напичкан воздух: дорога с разметкой, огнями и участниками уплывала обратно, затягивалась в это размеренное жевание. Пространство сворачивалось. Поверхность покачнулась, дрогнула, и памятники стали валиться друг на друга.

Михо нахмурился. Он на миг потерял сознание и перед глазами снова поплыл знакомый цветной туман: Лекса что-то кричал, они мчались прочь от переправы, не разбирая дороги, а гусарские кони на глазах менялись в размерах, росли и уменьшались, вытягивались и толстели, приобретая неуклюжие, невиданные формы...

- Что творится? Остановите ее! – истошно вопил то ли Лекса, то ли кто-то из Пушкиных, «Стой! Ыть!» - кричал Мюнхгаузен, и, перекрывая крики, спокойно звучал голос Георгия Победоносца, который говорил что-то насчет нарушенного времени…

- Что за сброд мы увели? – недоуменно произнес Лекса, рассматривая разномастных зверюг и боязливо обходя новообретенный табун по кругу. Михо оценивающе посмотрел на добычу. У гусар не могло быть таких лошадей. Или он ничего не понимает в конном деле. Когда он отвязывал их, подобных не было. Вот таких, как этот тяжеловоз – не было. Или как эта тонконожка. И почему их бока так отливают бронзой? Или показалось в темноте… Но вот один конь точно стоит всего улова. За него дадут много, очень много, только б теперь не попасться.

Немногие московские старожилы заметили, что лошадь маршала Жукова весьма окрепла в ногах, а четверка на крыше Большого театра поменяла масть. Конь Долгорукого постройнел, а Мюнхгаузен теперь тянул из болота коня, по пропорциям сильно превышающего всадника, но поскольку случайному прохожему видна лишь половина лошади… Да и какие случайные прохожие смотрят на памятники! Кому они сдались, эти лошади. Кому, кроме своих собственных хозяев, да бронзовой фигуры цыгана, ухмыляющегося в усы?

(с) М. Каганова
май 2005, Эквадорский конкурс