««—НАЗАД

Стихи скомпонованы не так, как в книге. Здесь всё вперемешку.
I. Cтарые стихи (1997-2006)
II. Не совсем старые стихи (2007-2009)
III. Новые стихи


I. Старые стихи


Туча

Наползает на небо огромная тёмная туча
Пробирается пухлыми лапами дальше на север,
Те, кто дальше, на севере, могут, конечно,
                                                                      не верить –
Чуть попозже, но ждёт их такая же водная буча.

Ишь художничек! Всё перекрасила в синий,
В тёмно-синий деревья, дома, только блики рекламы
Пляшут в бешеном ритме, пытаясь спастись –
                                                                      даже странно...
Не спасутся, наверное, просто гроза их отключит,
Всё играется вспышками света тяжелая туча;
Прогремела, как будто не туча, а шар кегельбана,
Превратила покорные крыши в толпу барабанов,
Задевая их лапами, дальше полезла на север,
Те, кто дальше, на севере, могут, конечно, не верить...

июль 1997


***

Люби её, конечно же, всегда!
Ты выбрал именно её из сотен женщин,
И я не вправе требовать не меньше,
Уеду лучше. Хочешь знать, куда?

Туда, где горы не дадут забыть
О том, что мы когда-то были с ними,
И море древнее – в нём можно было жить
Пока плавник не превратился в крылья.
Я заберусь навстречу солнцу по скале,
Покрытой мхом и сеткой старых трещин,
А ты, что делать, оставайся с ней –
Ты выбрал именно её из многих женщин.

1997


Корабль

Мой корабль идёт по знакомым морям
Он не пьян, он не стар, он прекрасно обшит,
У штурвала всегда кто-то мудрый стоит,
Тот, кому мы привыкли во всем доверять.

Тот, кого мы привыкли просить и винить,
Всё равно доверять – безусловно – всегда,
Если берега нет, незнакома вода...
Стой, но кто же успел капитана сменить?

Пустота... Ни черта не видать за бортом,
Ни земли, ни светил, только ветер рычит,
И, прижавшись к огромному небу, молчит
Мой последний попутчик – надежда – фантом.

Эй, команда! Не смей даже думать о дне,
О темнеющей бездне и бледных кругах –
Это просто приказ. Вы не верите мне,
Но мы выживем. Всё ещё в наших руках.

Не топи мой корабль, он ещё не пропал,
Не спеши повернуть на бескрайние льды,
Слишком поздно мы поняли, поздно, но ты,
Ты всё видишь, всё знаешь, отдай мне штурвал...


Пустота

Пустота не заполняется, проходит
Этот год, как незнакомые прохожие,
Пустота не заполняется, и прошлое
Расколоть на много будущих нельзя;
Свет и тень объединяются, уходит
Год – прощается, и пусть, друзья уходят,
Только, знаешь, ты важнее, чем друзья.
Не подвинется Вселенная, за нами
Вьётся путь, его кривая так понятна,
Не закрутится Вселенная обратно,
Мы другие постепенно создаём;
Свет и тень давно смешались в ясной гамме,
Мы теперь спокойно сможем стать друзьями
И когда-то снова встретиться вдвоём...

1997


Дождь и Снег

С крыши на землю посланники Киплинга
Прыгали, хлюпали мокрым булыжником,
В путь собирались свирепые викинги
Палки сломать отдыхающим лыжникам.

Серые джипы промокли на улицах,
Крысы попрятались в гавани, тише вы!
Дети и взрослые разом задумались,
Где же страна отдыхающих лыжников...

Вольный народец, уставший охотиться,
Свистнув, надел капюшоны просторные
К морю спустился, пора познакомиться
С дальней страной и дорогами горными!

Мы в это время сидели за тостером,
Белые хлебцы хрустящие жарили,
Разве могли и подумать, что в гости к нам
Кто-то отправился в горы Швейцарии!

Осень 1998 г.


***

Это было давно, так давно, что не помню –
                                                           куда мне!
Знаю, что обращались в гномов камни,
А гномы – обратно в камни...

Many years ago it was so I could not remember
                                                           who knows
Stones turned into dwarves
And the dwarves turned back into stones...


Голубь

(размышления в парке на Кропоткинской)

Сложно, наверное, жирное тело нести
                                на тоненьких кривеньких ножках,
Трудно вертеться, да так, чтобы влево смотрел
правый глаз, укреплённый на маленькой
                                            круглой головке,
Хвост в равновесьи держать, чтоб об землю не тёрся,
                                        за ветки, стволы не цеплялся, –
Все эти мысли приходят, коль смотришь
                                   на птицу нелепую долго,
Птицу не видишь – и всё вдохновенье в тебе
                                                            пропадает.


***

Это мои звезды. Не трогай. Отдай обратно!
Я загадаю желанья. И сбудутся непременно.

Я не хочу нисколько,
Чтоб мысль о тебе мешала
Смотреть в тишине на звёзды,
Когда я домой возвращаюсь.

Осенний диалог

– Ах, зима, поторопись, надоело
С ветром лужи измерять каждый метр.
Ночью снится муми-тролль
                                                 белый-белый...
– Я забыла свой пароль – Donner Wetter?..

***

Ну кто, кто распугал стада наших тучных бизонов,
Кто разогнал наши сильные зимние ветры,
Кто покусился на горы, озёра – кто он?
Я узнаю эту поступь. Кецалькоатль.
Его ботинки и его гетры.

***

Мягкие тапочки гномов
Шлёпали по паркету.
Ночь наступила сразу.
Смолк за шорохом шорох.

Солнце, смеёшься громко
Над другим полушарьем?
Здесь у нас тапочки гномов.
Здесь тишина. Не мешай нам.

Китайские верстальщики

Возвpащаясь из "Домино"
Постою на ветpу одна,
Hа хеpа мне визитки сдались,
Если в небе такая луна!

***
Распечатываю холсты.
Hе забыла запpавить тушь.
Выползают на кpай стола
Все в негодных значках письмена.

***
Дpуга-веpстальщика выгнали.
Сослан в пpовинцию Ху.
Hеужели в контоpе опять
Сидеть до Седьмой Луны?


***

Нашла в шкафу варежки
И поняла, как соскучилась по зиме.
Чёртов август.


***

ВСЕ УШЛИ, ОСТАЛАСЬ ТЕНЬ. Я
ДУМАЮ, ЧТО ПРИВИДЕНЬЯ.

ИЛИ ТОЛЬКО ПРИВИДЕНЬЕ.
И ТАКОЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ, Е!


***

Чтобы пялиться в монитор,
Надо вызвать узор на пальцы,
И настроить пальцы как пяльцы,
Чтоб соткать тот самый узор.

Пусть плывёт, зависая в сети
Разношерстное тоженечто,
Там такого полно, поди -
Так чего же его беречь-то!


***

Посреди глухой и тёмной ночи
Кто программы ставит и не спит?
Нелегко даётся Тамаргочи
Переход на Windows XP!


***

Руки, что бывшие крЮки,
Повисли, как плети.
Жара. Духота.
Тяжкой компостною кучей
Греет спину рюкзак.

Милый Басё, где бродил ты
В такую погоду?
Льётся целебным дождём
Драная шляпа твоя.


***

Живу возле шумной трассы
В доме душном панельном.
Люблю я Москву-заразу
И не люблю параллельно.


***

Вижу - стоит настоящий слон.
А это не слон, а слона клон!


***

Постирала пуховик.
Он теперь красивый? Фиг!


***

Глянешь в почту - стыд и срам,
Полон ящичек говна -
Снова присылает спам
Роза Люксембурговна!


***

Сегодня я очень задумчива буду однака,
И даже ни разу не вспомню про озеро Чад.
Послушайте лучше-ка: на берегу Титикака
Изысканно бродит собака,
Поэты об этом явленьи упорно молчат.


***

Жили души в душу,
Не умели слушать,
Не хотели верить,
Не могли проверить.

Не судите строго -
Всё у нас убого.


***

"Чем кривее дерево, тем лучше из него кочерга" (нар. мудрость)

Ничего я рассказать не смогу
И себе я не могу объяснить.
Из прямого деревца кочергу,
Как ни целься, невозможно срубить.
Чтоб найти – решись сперва потерять,
Что поделать, тут нужна кривизна.
Только бросив, отправляйся искать
То, чего ещё никто не узнал.

Я вернусь под вечер, только не плачь
Телефон на одиноком столе;
День промчался на воздушной метле,
Видишь, в небе загорелся Цефей.
Я всего лишь неудачливый ткач,
Неумелый ткач своих новостей.

январь 1999


***

Целый год тополиного пуха,
Весь июнь, и июль, и январь,
Лишь воронка лохматого уха...
Не кричи – не рассеется хмарь.
Целый год на трубе
Только А, только Б,
Ни кота, ни плута-домового;
Если падает А, не удержится Б
И осыпется целое слово.
И слова поплывут над туманной Москвой,
Опускаясь на шапки и шарфы,
И растают, наткнувшись на шерсть и покой,
Засыпающих в шуме анархий.
Что-то есть в этом пухе и снежной ходьбе
Или просто фракталы событий –
Взявши за руку А, упирается Б,
Так сидите, сидите, сидите...

4.02.2000


Метро в Китай

К ночи переправляюсь домой.
На пересадке людей несчёт.
Может, представить метро рекой –
Лотосом пёстрым реклама цветёт…

Надо лишь плыть, и не нужно идти,
Правит паромщик, невидим из тьмы;
Встречу я множество лун по пути,
Как мне добраться до верхней луны?

Всех переездов запутанный цикл
Мне не постичь в подземельной трухе,
Льются прозрачные воды Янцзы,
Мимо со свистом гудит Хуанхэ.

осень 2000


Случай

Стоит дивиться теням на снегу!
Мне бы влюбиться, а я не могу.
Чёрные тени в сугробах горят,
Мне бы влюбиться три года назад.

Кто не пускает меня в этот край,
Ты, или Он, или Случай... Узнай,
шепчут тихонько сугробы, смотри:
Случай один, только домысла три...

Случай по свету кутит так и сяк,
Точит клинки, попадает в зевак,
Кто его ищет, не может найти,
Бродит один, но у всех на пути.

Он? Мы не знаем, не будем о нём.
Случая нет, мы остались вдвоём.
Ты мне мешаешь три года подряд?
Ты – ты не можешь, ты слишком женат!

9.01.2000


Баллада

Слыхала я, что Робин Гуд
Ушёл в Шервудский лес.
И мне осточертеет тут –
Уйду в Шервудский лес.
Да, сто чертей за мной придут –
И в путь, в Шервудский лес!

От выборов, бумаг и слов
Уйдём в Шервудский лес,
От йогуртов и пиджаков
Уйдём в Шервудский лес.

От всех шерифов и ментов
Уйдём в Шервудский лес
От юзеров и челноков
Уйдём в Шервудский лес.

И от долгов, и от затрат
Уйдём в Шервудский лес,
От долларов и от зарплат
Уйдём в Шервудский лес.

Ведь как подумаешь – поди,
Да что нас держит здесь?
Так просто плюнуть и уйти,
Уйти в Шервудский лес.


***

Подойди поближе, золотая осень,
Я хочу услышать, как похолодает,
Я хочу увидеть, как трещат каштаны
И о землю с хрустом глухо ударяют.

Разноцветный город поплывет в тумане,
Влажностью согретый, листьями увитый;
У меня наушник и бинокль в кармане –
Чтобы лучше слышать, чтобы лучше видеть…

осень 2000


Английское утро

Давай поспорим, как назвать
Нам сына или дочь.
Я лишь могу тебе сказать:
Нас ожидает ночь.

Но если ссору и беду
Не сможем превозмочь,
Я сразу из дому уйду,
Не ожидая ночь.

Нас ждёт рассвет и ждёт закат,
А на исходе дня
Выходит месяц погулять,
И ты простишь меня.

А я, что сказано тобой,
Сомну и кину прочь;
И пусть тогда хлестнёт прибой
В рассыпанную ночь.

Тебя разбудят снегири,
Меня вернёт метель;
Луна и Солнце, посмотри –
Нас ожидает день.

декабрь 2000


Ночной окнораздел

Окно светилось видимым теплом,
Оранжевым и жёлтым, дружелюбным.
В нём силуэт сидел за чаем нудным,
Смотрел в окно и думал о своём.

Так это я сижу, не просто силуэт,
Уставилась на тёмную тетерю –
Материю, в которую не верю,
На мир, которого сию секунду нет.

Мир выливался в окна чернотой,
Врывался шум машин и песни пьяных,
Свист ветра, хруст и огоньки рекламы
С примешанной морозною тоской.

Я знаю – для кого-то, кто вовне
Не существует комнатного света,
Ни моего, ни чашки силуэта,
Нас разделяют два стекла в окне.

Нас разделяет время, высота,
Шкала по Цельсию, шкала по Фаренгейту,
Количество шагов и лётных рейдов,
И две реальности – реальная и та.

25.01.01


Парниковый эффект

Говорят, что у снега похожести нет,
Что у каждой снежинки свой личный узор,
Но я помню так ясно их парный портрет,
Я запомнила их разговор.
Ветер резался в уши,
прорывал капюшон,
Я укуталась глуше
в оглушающий звон;
Голова раскололась на две половинки,
Перед нею повисли малютки-снежинки
И в царящей на воздухе мокрой войне
Я услышала их разговор обо мне.

– Воет ветер и стынут остатки травы,
Все сугробы слегли на дороги с утра,
Посмотри, две какие-то полголовы,
Мы поможем, ведь правда, сестра?
Две снежинки застыли, чуть слышно треща,
И родился мороз, нарастал, очищал,
Прогонял мерзкий ветер и склеивал дух,
Собирал мою голову снова из двух...

Я нашла бы вас, сёстры, была бы зима,
Только в этом снегу я теряюсь сама,
Две снежинки ушли за морозами вслед
В этом липком снегу одинаковых нет.

29.01.2001


Лес

Мне снился лес, сосновый лес
Там на краю Земли;
Живые сосны прошлого
В моём лесу росли.
Одна – сосна забвения –
росла корнями вниз,
И сосны невезения
с везением сплелись.

Cосна, моя любимая –
Таинственных разлук –
С обугленной вершиною
И молниями рук,
Карельская корявая
с царапиной весла,
И с ней секвойя бравая
В одном лесу росла.

Там сосны новогодние
И сосенки бансай,
И сосны, сосны сотнями,
Cмотри и узнавай.

И ты в лесу меж соснами
Идёшь, и медлен шаг.
И мы с тобой, как взрослые,
Не встретимся никак.

В конце тропы потерянной,
Игольчатой листвы,
Маячат корабельные
Высокие стволы.
Развернутыми кронами
Удерживают сон,
И то, что мы не поняли
Одни в лесу пустом.

январь 2001


Взгляд

«Передо мной – мост...
Левая стена – синий лёд, правая – алый огонь.»

С. Лукьяненко "Фальшивые зеркала"

Два взгляда, два света, две линии жизни,
Две шпаги скрестились с немыслимым звоном,
И звук отражён в металлической призме
И падает в пропасти взгляда, в котором
Два огненных бога по горной дороге
Взлетают и видят, что нет возвращенья,
Что мир у подножья сменил свое время,
Лишь ветер бросает им выговор строгий.

Ты видишь, ты помнишь два огненных шара,
На дальней вершине пылающий ветер;
Две шпаги, два мостика к жизни и смерти,
Два взгляда, два света, два солнечных дара.

апрель 2001


Сюрлузеризм

И.Белому и песне "Не плачь по мне, Аргентина", посвящённой Кортасару

Я лузер, болото, заросшее тиной,
С кристальной водой в глубине.
И плачет по мне Аргентина...
В Белой песне и в старом пенсне.

Вот есть Чебурашка и есть Буратино,
Есть Карлсон, снорки и снарк.
Я лузер, и плачет по мне Аргентина...
В белых песнях и чёрных носках.

Я знаю, что было и будет – картина
Рисуется скучной вдвойне.
Но где-то на юге живёт Аргентина…
Крутит танго и плачет по мне.

Смотрю на тебя сквозь пенсне и экватор
Со скоростью в тысячи лье.
Не плачь, Аргентина, я тоже когда-то
Быть может, всплакну о тебе!


***

Что нам вечер – бояться нечего,
Мы привыкли к ночному шороху,
К шебуршанью мышей и скрежету,
Дальним уханьям сов и всполохам.

Ты, конечно, сразу на крышу,
Любоваться луной-подругой,
А вокруг будут мчаться мыши
Очень тоненьким ультразвуком.

Я хочу быть на крыше, рядом,
Наслаждаться ночной прохладой,
Ты меня не зовёшь с собою...
Что поделать, сама виновата.

Только я не могу, как ты.
Я не знаю, как все коты –
Я ужасно боюсь высоты.

май 2001


***

Вот я думаю – лунапарк.
Там, наверное, много лун.
И растут они на ветвях,
На дорожках и в тупиках,
А потом попадут – к кому?

Вот я думаю – лунапарк.
Там садовник идёт с мешком,
Собирает одну за одной,
Собирает луну за луной,
И, вздохнув, вспоминает – о ком?

Я всё думаю – лунапарк.
Вот идёт себе человек,
Ну, к примеру, как я иду,
Понадеявшись, что найду
Хоть одну луну. Но зачем?


***

Меня окружают мужчины-коты,
Меня окружают буржуи-киты,
А также какие-то вещи-кроты
И звуки высокой такой частоты…

А мне бы постричься и в келье сидеть,
А лучше из лодки забрасывать сеть,
И рыб золотых из нее доставать,
Без лишних вопросов обратно пускать,
Вокруг тишина, будут плавать киты
Со звуками низкой такой частоты.

Ноябрь 2001


***

В нереальности ли, в метро ли
Промелькнут подземные камни,
Я ступлю на дорогу троллей
И дойду до тяжёлых скал.
И когда подойду к подножью,
Разотрётся в крупицы прошлого
Всё, что мучило и казалось мне,
Всё, что кто-то когда-то сказал.

И вернусь всё той же дорогой,
Так, что тролли меня не тронут,
Потому что пройду я верхом
И вдохну аромат цветов;
В глубине, где стояли скалы,
Ничего-то мне не осталось,
Только гул невесомого эха
Расходящихся поездов.


***

Иногда станции метро называют уменьшительно-ласкательно: Щелчок, Цветок и т.д.

От Щелчка до Курка электричья нога
Донесёт, укачая слегка.
От Курка на юга провода, как нуга,
Точки-лампочки впились в бока.

Удивительный Ной
Не придумал такой
Быстрошумный для тварей приют!
Ухватись за рога,
Мы несёмся туда,
Где подземные духи снуют!

От Курка до Щелчка,
от Конька до Цветка,
Через кольца ветров, по хвостам;
От Китая к Кузьме,
от зимы и к весне –
Провода по пятам, по пятам...


***

Ты друг мой, и нам интересно едва ли
Смотреть, наблюдая, какими мы стали,
Толочь этот бисер в жестяной коробке –
Какие-то шутки, намёки, намётки;

Мы слишком боимся. Мы знаем друг друга
Так долго, что слово нам кажется мукой;
Слова бесполезные лепим и крутим,
Мы близкие люди – далёкие люди…

2002


***

Дым от кальяна прокрался сквозь стулья,
Шум голосов зазвучал попятам,
Дым изогнулся и в форме горгульи
Вполз к потолку и исчез где-то там.

Гоблины, тролли и прочие парни
Пили коктейли и слушали рок,
Я не успела заметить, когда мне
Что-то плеснули в женьшеневый сок.

Ведьмы и феи повисли по стенам,
Пол наклонился, осел потолок,
Дымная кровь, разливаясь по венам,
Тихо стучит, ударяя в висок.

Я наклоняюсь над смутною дымкой,
Запах деревьев и мшистой коры,
Эльфы, чудеснейшие невидимки,
Машут из давней, забытой поры…

Что-то вокруг подозрительно тихо,
Твари придвинулись, молча дразня –
Чур меня, чур меня, чур меня, Лихо!
Музыку громче и прочь от меня!


***

Слишком лодка тонка,
Так мала и легка,
Что от вёсел твоих далека.

Мы не можем рассечь,
Пренебречь, перетечь –
Не ищи неожиданных встреч.

Я не в силах найти,
Передать по пути,
Повернуться и просто уйти.

Слишком лодка тонка,
Слишком близко рука,
И печаль глубока, глубока.

Август 2002


***

Дыхание с воздухом слилось точь-в-точь.
Давай тишину вернём.
Ты видел, по рельсам катилась ночь
Серебряно-чёрным днём.

И ночь обернулась в длиннющий состав,
Серебряно-белый состав.
Он мчался проспектом до края моста
И вплавь до края моста.

В той точке, где веки смыкают мосты,
Состав рассыпается в прах.
А я в темноте просыпаюсь, и ты
Во всех моих белых снах.


***

Это правда немыслимо грустный октябрь,
Разверни, постели мне дорогу к зиме,
Я пойду и пройду, сколько велено мне,
Лишь бы только уйти, мне уйти от тебя,

Темноглазная осень с осколками льда,
Ты смогла столько горечи вылить с небес,
Дышат лужи асфальтом, и призрачный лес
Содрогается, словно большая беда...

Разверни, протяни, закрепи на корме,
Пусть ладью раскачает сверкающий блик,
Где дорога натянется в следущий миг –
Это ведомо только зиме.

Октябрь-ноябрь 2002. Норд-Ост.


***

Подошли бы к воротам рая,
Повернули бы – и обратно.
Так и жили. Откуда знаю?
Да не знаю, но так, понятно.

Вон привратник стоит у двери,
Подойдём, хоть он с виду строгий.
Он спокойный, он нам не верит,
Ибо знает про все дороги.

По дороге хоть пешеходом,
Хоть собакой беги, хоть буквой,
Всё одно, лишь к своим воротам
Ты придёшь, если мир наш – круглый.

А привратник в глаза не смотрит,
Смотрит вдаль, обнуляя годы.
Так стоит, и молчит, и помнит,
На воротах дрожит щеколда.

март 2003


Крысолов

Той далёкой весной я был полон тоской,
Я старинную флейту с собою таскал,
Все забыли о ней, и моё мастерство,
Для кого я играл -- только крыс собирал.

В этом городе крыс было больше людей,
Я увёл их к воде, а куда их девать?
И клянусь, я их даже топить не хотел,
Но боялся мелодию флейты прервать.

И когда я вернулся в зелёную ночь,
В шелестящую темень бесхвостых камней,
Ни один человек не хотел мне помочь,
Никого не встречалось на улицах мне.

Я опять заиграл. И нащупав впотьмах
Многократно усиленный крысами звук,
Я услышал, как всюду в окрестных домах
Половицы и двери захлопали вдруг.

Это дети бежали за флейтой, за мной,
Я повёл их с собой - а куда их девать...
Столько лет миновало. Дороги домой
Я не мог и уже не смогу отыскать.


***

Я давно уже не верю
Ни метелям, ни апрелю,
Ни тоскливому июлю,
Ни прибрежной полосе.
Потому что утром ранним,
Мы помчим дорогой дальней
На упряжке из тюленей –
Обзавидуются все.

Тихо-тихо, так спокойно
Очень медленно и верно
За коврижкой снеговою
Наши сани поплетут.
И не надо шуб из ласки,
Унтов, валенок и каски,
Мне бы только водолазку
И ведро на 5 минут:

Поливать тюленей добрых
Переливчатой водою,
Подбивая песней бодрой
Их природную среду.
Чтобы сани шли быстрее,
Чтобы ели, стоя, пели,
Чтобы лыжи не болели
Ни в какой сезон в году!


***

Нет, ну у вас работать,
Видеть тебя ежедневно,
Каждый раз отвлекаясь,
Это ли не мученье!

Я и звонить не буду,
Что есть звонок телефона:
Это вопрос в неизвестность.
Лучше уж смс-ки.

Почту отправить можно
В клюве летучей мыши,
Только ответ придёт ли?
Лучше по ICQ.

В аську стучится ветер,
В аську скребутся сосны,
Там прорастает вереск...
Глюки. Пора домой.


***

Всю ночь галдёж доносится турецкий.
Или узбекский - всё не слава богу.
Просачиваясь, воздух понемногу
Затягивался в щёлочку окна.
На потолке разбросанные звёзды
Своим зелёным пластиком впитали
Свет лампочки, и тот, что над дорогой,
И тот, который сбросила луна.

А ниже звёзд, под звёздами, под лампой
Мечтает существо людского типа;
Мечты - ну точно как искусственные звёзды -
Минут по десять светят, угасая.
И существо выходит на дорогу,
Вперёд - асфальт чернеет и дымится,
Назад пройти - собаки громко лают.
Но звёзды настоящие, и небо
Их держит бережно, рассеянно теряя.


Мечты о Таллине

таллинскому Ангелу Н.Н.

Прекрасен, вероятно, зимний Таллин:
Там Старый Томас с Толстой Маргаритой;
Там ангелы летают по орбитам,
Сбивая в небе гадких лебедей...
Я, глупый Нильс, гляжу в иллюминатор,
Как толстый гусь с крылами в три обхвата
Врывается в рассеянную вату,
Где не видать ни башен, ни людей...

Что расскажу я, Нильс, своим собратьям?
Уж полночь близится. Проснулся Длинный Герман.
Зима-старушка спит в хмельной таверне,
Уткнувшись носом в пудинг золотой.
И видит сказочное таллинское лето;
Булыжники, утоптанные светом,
И ангела с мечом в тяжёлых гэта,
Хранящего покой.


***

oort-у:

Полковнику никто не мылит

... не форвардит и не аттачит,
не спамит, не флэймит, не чатит,
не жалуется, не апгрейдит,
не предлагает увеличить!
Открытку не пришлёт с посткарда,
бригаду грузчиков в онлайне,
ни ссылку на красивый сайтик
в чудесной ауре фронтпейджа,
ни деревянную лошадку,
ни прогу, ни жж-закладку,
ни приглашение на грелку,
ни гмыльный адрес потрепаться,
ни обновление для линукс,
ни вилку с чёртиком впридачу,
ни "сцуко, жжошь", ни "первый нах".
Вот так живёт себе полковник
С самим собой в войне и мире.
Лишь йад в серебряном бокале
Поблёскивает фианитом.


II. Не совсем старые стихи

***

Женщина - друг человека,
Закон таков.
Так повелось
И велось, не знаю сколько веков.
Женщина брила мамонта,
Сдерживая смех,
И нарезала бефстроганта,
Бефстроганавта на всех.
Мамонт теперь не нужен,
Как прошлогодний снег.
Отчего до сих пор не дружит
С женщиной человек?


СЫР

Среди всевозможных швейцарских сыров
Я выберу с дыркой побольше
И дырки упрячу в сундук на засов -
Потом предъявлять будет проще.

А нате вам дырку от бублика, вот!
А нате вам дырки от сыра!
И так мы достигнем высоких высот
В делах процветания мира.

24 июня 2006


***

Я жду какого-то знака, а может, чуда –
Обычная дура, какие живут повсюду.
Дуняша за дверью стоит с серпом наготове;
Татьяна пишет письмо на французской мове;
Валькирия прочь супруга уносит с битвы;
Вакханка зайдётся в безумной лихой молитве;
Жена Кюри погрузилась в свою науку;
Жена Ёсицунэ свершает обряд сэппуку;
Эвита Перрон в толпу разбросала книжки;
Мать в «Терминаторе» снова спасёт мальчишку…
Женщины заняты делом своим, однако!
Лишь я ожидаю чуда, а может, знака.


ТИХО БРАГЕ

Тихо Браге сидит в овраге.
Тихо-тихо снимает краги,
Швыряет к своей колымаге.
Удивлённо смотрят дворняги,
Поглазеть собрались бродяги,
Даже глупые белки-летяги
Застыли в полёте - оп!
Тихо Браге глядит в телескоп:
Белки наоборот, над ними звёздное небо
Огромное, как всегда.
Он никогда там не был -
Скорей собаки полетят туда.
Жалеют беднягу.
Телескоп спокоен, стреножен,
А Тихо Браге восхищён и встревожен,
Он глядит в телескоп
И произносит: йооп!!!


***

Спросите у майского ветра, улитки на склоне, месяца в облаках;
У друга, что любит грузди с водкою на бруньках –
Все подтвердят мой крах.
Как давно я живу в цветных сумасшедших снах?
Путаюсь в них, как в ночных телефонных звонках,
В этих смешных мирах
Мне снятся морские крысы и гонки на скакунах,
Привидения, реки… Я замедляю ход на часах.
Вместе с нечаянной радостью в душе поселился страх.


***

Женщина – это не утешение,
Не атлант с олимпийским кубком –
Всего лишь маленькое прегрешение,
Существо в юбке. Или не в юбке.
Не стоит ждать от нас понапрасну,
Не стоит на нас возводить напраслину,
Женщина хочет спрятаться за спину
И очень редко бывает счастлива.


Полнолуние

Луна – это оборотень, сродни волкам.
Они поднимают морды и говорят «вэлкам»,
И оборачиваются враз
В дни полнолунных фаз.
А я просыпаюсь в других краях
Утром, развешенным на воробьях,
Луч прицельно стреляет в окно...
Лучше бы было темно.
Лучше бы месяц на небе горел,
Буквой «с» или буквой «р»,
И волки лохматые морды свои
Прятали, как могли.
Но я засыпаю при полной луне
И обернусь на другой стороне.


***

Ночью был сильный ветер –
Я говорила с ним.
Тени в неверном свете
Пугали рылом своим.
Тени напоминали
Хищных большущих рыб,
В двери переплывали,
Производили скрип.

Крыши на Третьяковке
Строго глядят в упор,
С ними как-то неловко
Мне вести разговор.
Сперва проснутся вороны,
За ними – колокола,
Дальше торчат колонны
И паруса Петра.
Провод растёт из неба,
Странный нелепый шнур,
Всё-таки Третьяковка –
Это какой-то сюр!


Вденьте мне в ухо золотую серьгу –
не для лечения, а для силы,
я ведь так больше жить не могу,
что же ты сделал со мною, милый...

Стоило только покинуть дом,
дом, что я знала ещё ребёнком, –
лунный месяц выжег меня целиком,
засветил словно фотоплёнку.


Пустой караван

Мои караваны пусты.
Мои верблюды просты.
Помыслы их чисты.
О нас позабыли боги.
Мы остаёмся тут –
я и каждый верблюд,
мы не найдём приют,
пока не найдём дороги.

Пустынный закон таков,
что испокон веков
верблюд оснащён с боков,
как магазин на диване:
окном, антенной, трубой,
сухим бурдюком с водой –
а я говорю с тобой
в пустом своём караване.

Здесь моя скорбь и боль,
вся земная юдоль,
память твоя, король,
словно луна в колодце;
здесь моя плоть и плеть,
каждой песчинки медь,
адская круговерть,
жжёт над колодцем солнце.

Жар творит миражи,
медные витражи,
что это там, скажи,
солнце бьёт на осколки?
В мареве миража,
всем существом дрожа,
идёт верблюжья душа
в ухо большой иголки.


Рут

Прирастают руки, как корневища, к котище Руту –
тавтология, да, дружище, но кот повсюду:
он урчит и пространство в круг собирает муром,
шерсть бежит серебром, хвост топорщится абажуром.
Кот сидит, урчит, белоснежную глажу шею...
Может, спрыгнет и сам уйдёт – я уйти не смею.


Барракуда

Дышит жабрами в глубине
далеко-далеко отсюда
рыба по имени барракуда.
Вместо того чтобы думать о завтрашнем дне,
размышляю о ней.
Могли бы назвать Маргаритой
этот жемчуг морей,
а меня Барракудой, к примеру,
по щучьему-то веленью.
Видали морду этой химеры?
Нет, ею назвали винчестер,
дисковое поколенье,
бомбардировщик, торпеду...
Так-то лучше, не быть нам вместе.
Движется хищная барракуда
сквозь потоки воды,
сквозь потоки пищи,
что-то новое ищет.
Движутся вместе с нею теченья,
ползут пески, вздыхают растенья
где-то в джунглях, где тяжело и влажно,
это здесь и сейчас не важно,
это так далеко отсюда...
прощай, моя барракуда.


Дельфин

Мой мальчик, блуждающий в тёмных горах,
мой мальчик, затерянный в чистых снегах,
мой дикий охотник с луной на руках.
Я знаю, ты думаешь не обо мне,
я знаю, ты ищешь забытое счастье;
но там, в глубине, на дельфиньей спине
растут в высоту корабельные снасти...
Ступай, возвращайся, мне слово твоё
дороже всех слов, согревающих душу,
я знаю, тебя понимает зверьё,
тебя не обидит ни море, ни суша.
Мой северный ветер, мой древний шаман,
иди, завернувшись в меха пилигрима,
иди и луну зашвырни в океан –
ты с помощью света отыщешь дельфина.


Кетцаль

Говорили: отпустишь птицу –
в тот же миг обретёшь свободу.
В тот же миг обретёшь свободу…
только выпусти в небо птицу.
Я мешаю огонь и воду,
я не в силах определиться.

Птица ждёт на руке упрямо,
ей не хочется расставаться,
сердце бьётся в грудные прутья,
бьётся сердце огненным шаром,
разноцветным кетцалем в джунглях –
мне бы проще выпустить сердце.

Ну-ка, девонька, ну решайся...
Птица смотрит печально, долго.
Улетай, мой кетцаль прекрасный,
улетай, я шепчу в смятеньи,
или вылетит к чёрту сердце,
никогда не сможешь вернуться;

улетай, поднимайся выше,
будем снова с тобой свободны!
Я своим же словам не верю,
ну а ты поймёшь и услышишь.


Сова

Ты – утренняя сова,
ночью почти не спишь,
а поутру звонишь,
спрашиваешь: спала?

Я же сова совой,
я проспала ответ,
я проспала весь свет,
я недовольна собой.

Скажи как сова сове:
что там в твоей голове,
что там о нас в молве –
мы одна сова или две?



Я читаю только о медведях,
о косматых северных медведях,
ледяных убийцах с чёрной кожей –
мне ничто, мой милый, не поможет.

До сих пор я помню только север,
отпечаток лапы возле двери,
когти, отгоняющие страсти,
холод отступающего счастья.


Кем мы были в начале силура,
в мезозое, девоне, венде?
Стрекозой огромных размеров,
тихой губкой в слоях планктона
или может быть так, скорее, –
протоклетки на прототропинках.
Чем была наша карма до кармы?
Странным облаком протопланетным.


Скандинавские телефоны


***

Эриксон в длинной резной ладье
плывёт открывать Америку.
Сони-эриксон спят на деревьях,
через сотни лет забренчат.
Не послать ли мне смс-ку рыжебородому Эрику –
пусть полюбуется из Гренландии на звонких своих внучат!


Harold Bluetooth

Харальд Синезубый, проснись, король,
гони язычника-сына!
В мире беспроводной контроль,
у всех на ушах твоё имя:
оно мигает синим огнём, огонь проникает в сети,
Харальд, по ком звонит телефон,
кто на него ответит…


***

Нокия – древний холодный лес,
мир, позабытый ныне.
Жили от моря до края небес
тролли, зверюшки, финны.
Чертит куница чёрным хвостом:
чёрный пищит телефон.
Соболь взмахнул серебристым хвостом:
серебряный телефон.
Нокия спит в голубых снегах,
битвы прошли когда-то.
Тонет, блуждая в болотных огнях,
рыцарь, закованный в латы.
Снег перелился под стук подков,
влился в число звонков.
На месте корявых древесных стволов,
на месте бревенчатых дымных домов,
каменных пустошей, тролльих мостов
вырос из чьих-то больших голов
нокия-коммуникатор.



«Возвращение»

Cмотрю Альмодовара лёгкий прогруз,
прекрасный фильм для вечерней пьянки.
Мне нравится как Пенелопа Круз
играет рассерженную испанку.

А кнопкой дальше другой расклад:
там юная Чурикова-комсомолка
рисует, старается, пишет плакат,
наивный плакат советского толка.

Канал «Культура», культурно устав
от новшеств всяческих и рекламы,
крутит по-нашему звёздный состав,
фильмы для бабушки и для мамы.

В фильме ругаются: ты эсер,
нет, даже хуже – кадет, вот кто ты!
Я вижу, как Альмодовар сел,
и вместе с ним Голливуд и Европа.

Глаза в пол-экрана, печаль и восторг,
слеза комсомолки, огонь Пенелопы,
вот где Запад и где Восток,
взгляд из России, взгляд из Европы...

Забавный выбор, какая муть,
какая мне разница что смотреть-то:
я не могу без тебя заснуть –
да хоть там схватка жизни со смертью.

Так было с детства, когда экран
связывал с миром, дарил надежду,
пусть это детский самообман,
пусть остаётся таким, как прежде.


Каменной бабе дари цветы,
что не горят в камине,
каменной бабе кланяйся ты,
каменной древней фемине.

Каменной бабе – камею на грудь,
кольца с камнями на руку,
каменной клятвы с утра не забудь
и покамлай по кругу.

Камо грядеши, постой-ка, брат,
каменный век на исходе...
каменной бабе не рад камрад –
мимо всё время ходит.


Пенелопа

Бабушка, не огорчайся, все женихи тут как тут.
Чего они ждут... Годы идут. Что-то должно случиться.
Мне что же, нельзя влюбиться?
Скажи, Пенелопа, кого ты ждёшь,
если ты не растишь Телемака,
и тот Одиссей не похож, не похож…
Я жду вероятного знака.
Да, я провожала его за моря, и там подрастают
его сыновья,
и тот никогда не вернётся, но я…
Другого жду на Итаке.

Мне даже не надо ткать полотно и распускать ночами –
кого обманешь, я так давно Одиссея в порту встречаю.
Муж чужой на чужом корабле, в северном хищном
обличье:
лохматые шкуры, руки в золе,
олений рог в поясной петле,
взгляд далеко, в золотой земле…
Пропадай, моя честь девичья.
Кукушка, запой по-птичьи.
Кто первым скажет, что я неверна,
пусть бросится прямо в камень.
Я ждала его во все времена, я дружила с его снегами.
И однажды сложила свою судьбу
в простой листок оригами.

Послушай, бабушка, женихи – те из другого теста.
Вовсе ничем они не плохи, это я плохая невеста.
Чужие руны сразили меня,
чёрные руны чужого огня –
я пришла к кораблю, не прошло и дня,
и с тех пор не найду себе места.


Цитадель

А чуть дальше, у колодца, уткнувшись лицом в ладошки, плакала маленькая девочка. Я ласково погладил мягкие волосы и повернул ее к себе личиком, но не спросил, какое у нее горе, понимая, что этого она еще не знает. Горюют всегда об одном – о времени; которое ушло, ничего по себе не оставив, о даром ушедших днях.

Антуан де Сент Экзюпери «Цитадель»

Девочка плачет, плачет и плачет, снова про мячик.
Но его не достать: под ним глубина,
водная гладь – мне ль не понять, я так влюблена...
Подводные рифы, летучие корабли,
до чего вы девочку довели;
Большой принц пришёл из мёртвой земли,
по имени Экзюпери.
Он объяснял, говорил: смотри,
мяч – это время, потерянное снаружи,
упущенное внутри.
Ты можешь не выйти замуж из-за такой ерунды – не дури.
Не сотвори кумира, но сотвори очаг,
попроси девочку не кричать
и никогда не ври.

Раз неизвестно, где твоё счастье, где,
в слабеющем солнце, неправильном зимнем дожде, –
обратись к замёрзшей воде.
И я обратилась в слух ледяного пара,
в верхушки кедров, в берестяной туесок,
а мяч обратился в железное колесо.
И с этим стуком в окошках вагона являлись теперь
пушистые пустоши, души дракона, сибирская ель,
и мне казалось, что рвётся время железной цепью,
любое звено обретает цель,
я строю свою цитадель.


Ордынка

Круглый подъезд Лукойл.
Тихо скользнув, без стука
дверь прикрыл за собой
человек с ноутбуком.

Рядом, река к реке,
два рукава нирваны,
плещутся вдалеке
тоненькие фонтаны.

Стройка, леса скрипят –
знают сухие доски
то, что сто лет назад
было, и будет после.

Высохнут рукава,
чьи-то смешные внуки
не разберут слова
в стареньком ноутбуке.


Оберег

Я ношу твой клык-оберег,
уберёг от возможных бед:
от медвежьих когтей в горах,
острых панцирей черепах
и зловеще молчащих рыб –
от зверей и людей хранит.
Негритянка его сплела
из простой верёвки, стекла,
из камней, костей, железяк,
накрутила и так и сяк.
Пела песни ребятам своим
про волшебный пустынный дым,
жабий глаз и змеиный яд…
ворожил, пугал негритят
даже слабый мышиный писк,
вырастал во тьме василиск,
и моталась его голова,
с любопытством ловя слова.
Зуб глазастый на связке бус –
ничего теперь не боюсь!
Но хранитель мой, щит и меч
от тебя не смог уберечь.


На берег, на берег, где чайки взмывают, как брызги,
на северный берег, где смысла не надо разыскивать,
на берег, где рвётся в верхах ослепительный ветер,
где небо тяжёлое рушится в море холодною сетью;
я вижу, как голем морской исполняет приказы стихии,
могучей рукой ударяет прибоем о камни сухие...
Я все сочиняю И небо на тучи разбито,
над ровной водой эти тучи скользят как магниты;
здесь тонкая рябь, марсианское дно из трёхмерной
программы,
и мы замираем на разных краях панорамы…

По разным морям разошлись мы, коснись моих пальцев
огромной водой, где твои черепахи-скитальцы
плывут, погружаясь, и глубже воды наша память,
её не стереть, не унять, не размыть, не разбавить.
Но я не посмею взглянуть на карнизы,
где ласточки вьют свои гнёзда,
они в поднебесье, а снизу
у нас в Поднебесной всё просто.
У нас в Поднебесной всё ходит на тоненькой грани.
Не плачь, бесполезно – маяк мне мигает в тумане.


III. Новые стихи

Бумеранг

Лети, лети на другой континент -
Красной горе передай поклон,
стой, обернись, завертись крылом,
не возвращайся, нет.
Там, где следы удлинённых лап
древней, чем звон кандалов;
там, где каждый портовый паб
был полон морских волков;
где странного зверя ехиден смех
и рыбы с других планет -
самое время вспомнить о тех,
кто жил здесь сто тысяч лет.

Красная пыль оседает вдали,
птица хохочет в кустах.
Плюшевый мишка ест эвкалипт,
рифы внушают страх.
Всего только шаг от сумы до тюрьмы
И от тюрьмы - до сумы.
Об этой земле и не знали мы
от носа и до кормы.
Смотри: превращаюсь и бью хвостом,
цепями веков звеня,
давай, возвращайся, крутись хлыстом,
в прыжке догони меня!


По ночам душа превращается в птицу
летящую среди скал.
И крича во сне, размывает границы:
Китай, Пакистан, Непал...
Каждый бронзовый будда здесь позолочен,
в стране, что других древней.
Птица кричит, в этом крике... впрочем
Горький сказал умней.

Это сказки всё про страну, небылицы,
есть древнее... Скучаю, родной.
Оттого по ночам превращаюсь в птицу
и во сне лечу за тобой.


Куба

Здесь не место белым, душно и влажно,
Че Гевару душила астма.
Но тогда всё казалось нужно и важно
команданте и братьям Кастро.

Этот остров проклят. Недаром Рыба
Старика потащила прочь.
В наши дни он сказал бы: спасибо, Рыба,
что Вы согласились помочь!

Это остров слишком велик для проклятья,
здесь любят танцы и смех.
Мулатки в ярких цветастых платьях
плевать хотели на всех.

Мои чёрные сёстры Анна, Яннета
росли среди чёрных детей.
И большая рыба – Страна Советов
везла нас всех на хребте.

Где-то спрятана истина в горной сельве,
в пустотах среди лиан.
Не осталось пророчества местной Вельвы –
всё слизнул океан.


Чёрный ветер свистит за окном.
Четыре совы в мониторе моём.

Четыре совёнка освещены,
справа чернеет выход наружу.
Взрослые вернутся с вечерней войны,
толстых мышей принесут на ужин...
Подумать только – преодолеть
столько миль, мегабайт, часов,
чтобы в ночной монитор смотреть
на этих далёких сов.

Гость, заглянувший в бинарный лес,
инфракрасный совиный глаз,
не спрашивай, как очутился здесь,
здесь никогда не бывает нас.
Спроси беспечно: каман сава?
Тебе ответит любая из них
ухнувшим хохотом, взмахом крыла –
и страшно станет от слов своих.

Не бойся леса, гляди во тьму:
яйцо, снесённое дикой совой,
тайну хранит –
доверяй ему,
оно заставит вернуться домой.
Оно укажет обратный путь
к нашей жизни на чаше весов...
Интернет отключить не забудь.
Следи за полётом сов.



Я была в тех краях, и странно...
не добралась до океана.

Я была в тех краях, где сверкал за рекой Детройт,
до границы рукой подать,
до дикой земли твоей,
подчинённой чужим богам;
до разлома в коре, что зовётся земной корой,
до провала в коре, где залит мировой океан.

Но там, где реки сцепляют страны,
нет твоего океана.

Не слышно шороха гальки и грохота волн,
только ветер качает перья
на индейских ловушках снов:
тишина у Великих озёр...
скачет солнце на пятнах оленей, сосны венчают холм,
на почтовой марке сидит бобёр.

Может быть, я ошиблась, там
не тот, не твой океан.


Большая Медведица, не уходи за лес.
Плыви перед поездом, будь путеводным зверем.
Отсюда не виден спасительный Южный Крест,
кого мне просить о совете – Кассиопею?

Большая Медведица, друг мой, не будь ковшом.
Знаешь, ведь я спросить у тебя хотела
о чём-то важном, о чём-то незримо большом –
как твоё небесное тело.

Большая Медведица, не отставай, впереди лети.
Поезд не может так быстро бежать от неба!
Друг мой далёкий, простимся на полпути...
Кем бы ты ни был, зверь мой, где бы ты ни был.


ИЗ МИКРОФИБРЫ

Большая фибра висит в прихожей,
маленькая – притворилась пылью;
большая с маленькой непохожи:
у одной присоски, у другой – крылья.

Мелкая фибра то пылью, то молью
по всей квартире летит и летает;
совсем такой не довольна ролью,
большая фибра в воздухе тает.

Присоски лупят по окнам кухни –
большая фибра выходит на волю;
мелкая фибра, обиженно ухнув,
притворяется снова молью.

Большая фибра растёт на воле,
кто бы узнал в этой фибре грошовой:
смотри-ка – домик, корова в поле,
дирижабль и кот камышовый...

Что остаётся маленькой фибре:
уже различая среду полимеров,
летит напоследок тяжёлой колибри
и исчезает в микроразмерах.


Моноготари

Госпожа утончённа, нежна,
столько лет ожидает она...
ступайте к ней, господин, ведь я
не единственная жена.

И ещё, как не вспомнить ту,
кто играл на кото коту:
ходят слухи, она для вас
сохранила свою красоту.

А на Третьем проспекте живёт
та, что вас безнадёжно ждёт,
навестите её, господин, в этот дом
никто никогда не придёт.

Вы давали клятвы любой,
все они потеряли покой,
обо мне не тревожьтесь, мой друг,
возвращайтесь когда-то домой.

Вот, смотрите, не прячу глаз,
я читаю сутру о нас,
до того вас люблю, что навек
готова отречься сейчас.



Дичь замирает и слушает землю, но нет погони.
Дышит с бьющимся сердцем, сигнала ждёт.
Жизнью рискнуть или просто остаться в доме –
этого выбора лес никому не даёт.

Зверь пробирается, ветка трещит под лапой,
чисто в лесу – ни охотников, ни врагов.
Лишь одиночество падает тихой сапой,
манит в пределы звука на стук подков,

где начинается степь и идёт охота,
стрелы визжат и загонщики рвут колчан,
мчится сквозь свет и от них убегает кто-то,
кто-то красивый, желанный как талисман...

Зверь позабытый стоит на лесной опушке,
слушает ветер, задумчиво смотрит вдаль:
чужая погоня, скорость и страх ловушки,
чужая погоня, чужое спасенье, чужая печаль.

Лес отвечает. Ушам и глазам не веря,
зверь ощущает в зарослях чей-то взгляд:
он, обернувшись, видит такого же зверя
и, затаив дыханье, идёт назад.



Эйяфьятлайокудль и сестра его Гекла
вечно лезут в самое пекло.
Эйяфьятлайокудль и сестра его Гекла
засорили Европу пеплом.
Эйяфьятлайокудля тоже можно понять:
вообще-то ему очень хочется спать,
но стоит заснуть на какой-нибудь век –
утром вокруг сотни тыщ человек!


Москва завернулась в туман, дышит, как раненый зверь, своими семью боками.
Раскалённая точка на карте.
Это уже не Москва теперь – Сидней, там, или Джакарта –
Джакарта мигает зловещими огоньками.

Я не боюсь, ты же сам предложил не узнать этот город.
Может, кого-то обманем.
Может, приманим с далёкого севера холод.
Штормик приманим.

Вверх